Граф поневоле. Том 2 - Павел Барчук

— Ага… — тихонько буркнул Сенька. — Значит, мне за сюртук досталось, а сама…

— Агафья… — Я поймал бабкины руки, осторожно убрал их от своей шеи. — Ты же знаешь, какой из меня охотник. Вот так невзначай подстрелю вместо кабана Гордея Силыча — будет потом веселье. Спасибо за заботу, однако давай мы эту тему пока закроем.

Бабуля насупилась, но замолчала.

Вниз мы спустились втроём. Сенька с кочергой замыкал шествие.

Гроб стоял в гостиной, на столе под образами. Вокруг горели свечи. Над гробом бубнил уже другой дьячок, помоложе. Прежний храпел тут же, на лавке у стены, накрыв лицо шапкой. Храпел, к слову, тоже на одной ноте. Мастерство, как говорится, не спрячешь.

У изголовья стоял Наум. В старом мундире, застёгнутом под самое горло, при медали на голубой ленте. Стоял навытяжку и смотрел перед собой. Судя по всему, стоял он так не первый час.

Пётр Николаевич лежал в парадном мундире, при орденах, как Агафья и хотела. Лицо у графа даже теперь оставалось недовольным. Будто сейчас откроет глаза и спросит, где сын шлялся весь день.

Что полагается делать в таких случаях, я представлял слабо. В прошлой жизни мне уже приходилось хоронить близкого человека, но тогда специальное агентство приехало, всё сделало, и никаких дьячков, кстати, не было. Домой тоже никого не привозили. Поэтому решил просто постоять рядом.

Выдержал минут десять. Затем у меня вдруг резко обнаружился СДВГ. Начал переступать с ноги на ногу, вертеть головой, вздыхать. Причём всё это лезло из моего нутра само собой. Думаю, дело в том, что хоронить предстояло совершенно чужого человека, на которого мне как бы немного плевать. Ну и, возможно, Аркашкино тело не желало стоять на месте и ничего не делать. Бывший хозяин был у него крайне активный товарищ.

Когда дьячок покосился на меня с неодобрением в третий раз, а нянька выразительно шмыгнула носом, утирая слёзы, стало понятно: надо валить. К нынешней репутации не хватает только добавить слух, что граф Вельяминов у гроба папеньки прыгал на месте как стрекозёл и всем своим видом демонстрировал желание побыстрее предать отца родного земле.

Я сделал максимально печальное лицо — мол, так мне больно и переживательно, что сердце сейчас разорвётся, — перекрестился и начал медленно пятиться к выходу. Удалось даже выдавить слезу. Единственное — задержался возле Наума.

— Ты всю ночь не спал, что ли? — тихо сказал я. — Иди приляг. Хоть на час.

Денщик упрямо мотнул головой, на меня даже не глянул. Смотрел исключительно на восковое лицо графа:

— После, ваше сиятельство.

— Ну после так после, — кивнул я и вышел из комнаты. Хотелось вдохнуть свежего воздуха: от запаха свечей начала кружиться голова.

Чёртов Аркашка. Блажной какой-то. Ладно, вид крови не нравится, теперь-то отчего плохо стало?

На крыльце было зябко. Двор пустой, ворота закрыты. До выноса оставалось очень до хрена, и что делать всё это время, я вообще не имел понятия.

Для начала минут двадцать посидел на ступенях. Потом понял, что все пять часов так не просижу. Во-первых, задница не казённая, во-вторых, того и гляди появится Агафья и снова утащит меня в дом. А мне к мёртвому графу сильно не хочется возвращаться. Всё-таки не моё это — изображать скорбь там, где ею и не пахнет.

В итоге решил пройтись, изучить более детально усадьбу. Хозяйским глазом. Дом и баню я уже видел, всё остальное оставалось тёмным лесом.

К тому же имелся вопрос посерьёзнее. Наум уверял, что ночью чужой сюда не войдёт: ворота заперты, собаки спущены. Проверить лично, так ли тут всё неприступно, лишним не будет.

Спустился с крыльца. Из-за угла дома тут же вылетели две давешние псины. Разогнались было, но признали барина, сбавили ход и пристроились рядом, виляя хвостами. Так втроём и двинули на обход. Почётный караул, не иначе.

Начал с ворот. Добротные, дубовые, в полтора человеческих роста. Изнутри их держал засов толщиной с мою руку. От ворот в обе стороны тянулся частокол из заострённых брёвен. Перелезть, конечно, можно. Особенно если очень надо. Только по эту сторону тебя встретят собаки, которые не будут так любезны, как сейчас.

Конюшня стояла справа от ворот. Длинная, бревенчатая, с сенником под крышей. Внутри я насчитал десять стойл. Лошадей — две. Те самые, Тимофеевы, на которых мы мотались по всему уезду. Они повернули ко мне головы, посмотрели без малейшего интереса и снова уткнулись в кормушки.

Восемь пустых стойл. Восемь лошадей, которых нет. Над одним стойлом ещё висела дощечка с вырезанной ножом кличкой: «Буян». Куда делся Буян, гадать не приходилось. Туда же, куда и лес.

В каретном сарае ситуация повторилась. Внутри стояли старые сани, рассохшийся возок и дрожки без одного колеса. Зато на земляном полу отчётливо виднелась колея от широких колёс. Была здесь когда-то вещь посолиднее нашего тарантаса. Была и уехала. Видимо, вслед за Буяном.

Дальше пошло быстрее. Людская изба с закрытыми ставнями. Пустой флигель с заколоченной дверью. Скотный двор, где три коровы при моём появлении замычали так возмущённо, что я сразу предпочёл ретироваться от греха подальше. Амбары под замками. Ледник — земляной холм с дверцей, из-под которой тянуло холодом. Там, надо думать, и стояло купеческое вино.

Хозяйство, в общем, напоминало один завод, который я спасал в девяносто восьмом. Снаружи выглядит прилично, солидно, внутри распродано всё, что можно увезти. Как ещё коровы целы остались.

За амбарами начинался сад. Яблони, вишни, кусты крыжовника, грядки. И вот тут обнаружилась интересная вещь. Частокол, такой надёжный у ворот, до сада не доходил. Упирался в угол амбара и на этом заканчивался. Дальше границу усадьбы обозначала канава, заросшая ивняком. Канава, к слову, не такая уж глубокая. При желании можно перебраться.

Тропинка, ведущая от дома, у канавы сворачивала к пруду. На противоположной стороне начиналась другая. Узкая, утоптанная до твёрдости. То есть ходили по ней не раз и не два. Судя по всему, эта дорожка вела в