Решётка и клятва - Cinder

— Я выбрал, кому верить, — сказал я. — Это разные вещи.

Первый залп лёг в три часа.

Он лёг недолётом, в воду, шагах в сорока от берега, и поднял четыре белых столба, и их было хорошо видно, и это было почти красиво. Второй лёг ближе. Третий ударил в берег и выбросил песок.

Четвёртый пришёл в стену.

Звук был не такой, как я ждал. Я, дурак, всю жизнь думал, что попадание ядра — это грохот. Это не грохот. Это короткий тупой удар, от которого земля под ногами делает одно движение вбок, и следом сыплется — долго, шурша, как будто наверху опрокинули мешок с щебнем.

К четвёртому залпу я перестал считать столбы и начал считать время между заходами, и это оказалось единственным полезным, что я в тот день сделал: между заходами головного выходило восемнадцать минут, между заходами второго — двадцать одна, и эти цифры я записал углём прямо на кровле, рядом с собой, и они потом пригодились.

Били они три часа и били по старой отметке.

Всё, что сказал Тобиас, сошлось до мелочи. Дистанцию они держали одну и ту же, заходили по очереди, разворачивались и уходили на второй круг, и клали по четыре-шесть ядер за заход, и клали их в одно место с упорством людей, у которых есть записанное число и нет ни малейшего желания его менять.

Я лежал на кровле казармы с Кларком и смотрел, как умирает моя стена.

Сначала она просто пылила. Ядро приходило, выбивало из кладки облако, облако сносило ветром, и под ним обнаруживалась выбоина размером с лохань — и стена стояла, и я даже успел подумать, что она крепче, чем я считал. Потом выбоины начали сходиться. Потом между двумя выбоинами пошла трещина — не сверху вниз, а наискось, по шву, ровно так, как мне показал бы «Отвес», если бы я в ту минуту потрудился его вызвать. Я не потрудился. Мне не нужен был навык, чтобы увидеть, куда она поедет.

Вот это оказалось самым мерзким из всего, и я к этому не был готов совершенно. Я знал, что так будет. Я на это рассчитывал, я под это построил загон, я хотел, чтобы она села именно там. И всё равно каждый удар приходил мне куда-то под рёбра. Я эту стену клал.

На втором часу пошла верхушка.

На третьем сел весь участок — ровно новый, ровно тот, который мы клали десять дней и которым я гордился, — и сел он внутрь двора, как я и считал, и лёг осыпью с уклоном, по которой человеку взбежать легко.

Пролом вышел шириной в девять шагов.

Стреляли до темноты и всю ночь не стреляли, и десант пошёл на рассвете.

Шлюпки мы считали от вала. Их было одиннадцать, по двенадцать-пятнадцать человек, и шли они двумя волнами, и первая волна высадилась на песок и пошла к пролому не бегом, а быстрым ровным шагом, держа строй.

— Сто сорок, — сказал Ливси рядом со мной.

— Сколько?

— Сто сорок, Мастер. Я посчитал.

Их было чуть больше, чем нас, и они были солдаты.

В пролом они вошли, как я и рассчитывал.

Я потом много раз думал об этом и так и не понял, что должен чувствовать человек, у которого всё получилось именно так, как он начертил. Первые тридцать взбежали по осыпи, спрыгнули вниз, во двор, — и оказались в полукруге из ста девяти заострённых брёвен, в двенадцати шагах шириной, без выхода, под кровлей казармы и под северной стеной, на которых сидели наши.

И вот тут со мной случилась вещь, которой я не ожидал и которой не могу дать нормального имени.

Я лежал на кровле, смотрел вниз, на тридцать человек в моём загоне, и в голове у меня было совершенно пусто и очень спокойно, и считал я в этот момент не людей, а углы: откуда бросать, чтобы долетело; где у них не достанут; сколько у нас камня на вот этот квадрат. Я думал про них теми же словами, какими неделю назад думал про воду, которая идёт с кровли мимо бочки.

Фильтр, кстати, не сработал. Я проверял потом и уверен: он не сработал ни разу за весь тот день. Это было своё.

Сверху в них полетело всё, что у нас было.

Камень. Битая черепица, которой у нас не было, и потому просто камень. Кипяток из двух котлов — того самого Мартиного и ещё одного. Четыре наших единственных арбалета, найденных в развалинах и починенных Тедом.

Они не побежали. Они развернулись и пошли на частокол.

Вот тут всё и посыпалось.

Сто девять брёвен мы связали поверху слегой в четыре нитки и прошили нагелями, и нагели у нас кончились на восьмидесятом бревне. Последние двадцать девять мы вязали верёвкой. Я знал про это. Я сам записал это в тетрадь словами «самое слабое место всей конструкции» и собирался за два дня настрогать нагелей и перевязать, и за эти два дня у нас случилась эвакуация, порох, Михей и шесть парусов на горизонте.

Они навалились не на верёвочный участок — они навалились на середину, и середина держала.

А верёвочный участок был с краю, у казармы, и на него пришлось всего человек десять, и он не сломался. Он поехал.

Слега вышла из вязки, три бревна разошлись веером, и в частоколе открылась щель шириной в человека.

Я был наверху, на кровле, в пятнадцати шагах, и я эту щель увидел, и заорал, и меня не услышали в общем шуме. А внизу, у самой казармы, стоял Ноа.

Он стоял там, где я его поставил: на земле, за частоколом, с топором и с тремя людьми, и его дело было держать проход — тот самый, который закрывается изнутри в две минуты.

Он бросил топор и пошёл к щели.

Я видел это сверху, целиком, от начала до конца,