Решётка и клятва - Cinder

Я полез в карман и достал отвес.

Свинцовая груша легла мне в ладонь, тёплая, отполированная чужими руками, и я поднял её на шнуре, и Генри поднял фонарь, и тень от моего отвеса легла на камень ровно в тот же развод.

— Это что? — шёпотом спросил Генри.

— Это их знак, — сказал я. — Мера.

Я сел на пол под этим сводом и просидел там, наверное, четверть часа, и Генри с Гиллом меня не трогали.

Я вот что понял за эти четверть часа. Всё, что я в этом форте сделал за два месяца, я сделал двумя вещами: я мерил и я проверял вертикаль. Больше у меня не было ничего. Не дар, не Система, не профессия с уровнями — циркуль и отвес, и ими я достал воду, поставил крышу, собрал ферму, повесил ворота и увидел, что стена валится внутрь.

А эти люди вырезали ровно эти две вещи на замковом камне свода, который держит всё остальное.

Они были не братство и не орден. Они были такие же, как я, и им тоже никто не говорил спасибо.

— Мастер, — сказал Гилл. — А куда он идёт?

Я поднял голову и посветил вдоль свода, и посветил дальше, за завал, и прикинул направление по тому единственному, что у меня было, — по счёту шагов и по тому, где мы спускались.

Ход шёл под стену. Под самую восточную стену, под пролом, и дальше — наружу, под то ровное открытое место перед фортом, по которому в прошлый раз шли, а в этот раз пойдут снова.

Я не сказал вслух ничего.

Наверху я отвёл Кларка в сторону и спросил его две вещи: сколько крепи он может сделать за три дня и сколько весит свод в две сажени над головой.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

— Мастер, вы чего задумали?

— Пока ничего, — сказал я, и это была самая большая ложь, которую я сказал за весь этот месяц.

Частокол мы ставили четыре дня.

Брёвна брали отовсюду: остаток южного леса, разобранный горелый склад, три балки, которые я берёг на вторую кровлю, и — я всё-таки это сделал — шпангоуты с остова. Не киль. Киль я не тронул, и никому не дал, и на этом сорвался один раз на Теда, который предложил разумное и правильное.

Копали все, включая меня, и это были четыре самых тупых дня за весь месяц: яма в два с половиной фута, бревно комлем вниз, забутовка камнем, трамбовка, следующая яма.

Мы врыли сто девять брёвен. Мы заострили сто девять верхушек, связали их поверху слегой в четыре нитки и прошили нагелями, которых на этот раз никто не строгал заранее и которые кончились на восьмидесятом бревне, и последние двадцать девять мы вязали верёвкой, и это было самое слабое место всей конструкции.

К концу третьего дня я перестал считать и просто ходил вдоль и смотрел, и частокол мне нравился, и от этого было особенно тошно: я построил в этом форте воду, крышу, ворота и стену, а первой вещью, которой я любовался, оказался загон для людей.

Ноа размечал линию.

Он прошёл её от северной стены до казармы с одним шнуром и без единой отметки на земле, и я потом промерил, и она легла ровно так, как надо было, до половины шага.

— Ноа, — сказал я. — Когда всё кончится, я тебя научу читать.

— Зачем? — спросил Ноа.

Эвакуацию я объявил на третий день.

Это было хуже всего, хуже стены и хуже Тобиаса. Я сказал, что все женщины с детьми, все старики и все, кто не может работать, уходят на «Малышке» на северный остров, в каменоломню, где есть вода и где есть ниша, в которой можно жить.

Двор взорвался.

Мне кричали.

Мне впервые за всё время кричали в лицо, и кричали женщины, и кричали они совершенно правильные вещи: что они тут живут, что идти им некуда и не к кому, что на северном острове нет ничего, кроме камня, что в прошлый раз никого никуда не увозили и ничего, выжили. Одна сказала, что если форт возьмут, то её и на острове найдут, только там за неё некому будет заступиться.

Я стоял и слушал, и возразить мог ровно одно, и это одно было хуже всего: в прошлый раз выжили не все.

Марта не кричала. Марта сказала одну фразу, и после неё спорить стало не о чем.

— Пятьдесят один, — сказала Марта. — Вот вам и ничего.

Уходили на четвёртый день, с утренней водой.

Шестьдесят восемь человек: сорок три женщины, девятнадцать детей, шестеро стариков. Нейт идти отказался наотрез, сказал, что помрёт где хочет, и Хью его поддержал, и я махнул рукой.

Марта уходила последней и уходила молча, и перед тем как сесть в шлюпку, повернулась и сказала мне, что котёл она оставляет и что если я его испорчу, она вернётся раньше срока.

Сали я пытался отправить с ними.

— Нет, — сказал он.

— Сали. За тобой ходят люди с чужим флагом. Тут через три дня будет шесть кораблей.

— На острове нет неба, — сказал попугай. — Там камень и дыра в камне.

— Там есть небо.

— Там нет вас, — сказал Сали и улетел на конёк казармы, и я понял, что разговор кончен, и что он, если разобраться, только что сказал мне самое лестное, что говорил за всё знакомство.

Бет я нашёл у ворот.

Тим держался за её юбку и нёс в свободной руке свою щепку, и щепка эта за лето стала гладкой.

— Бет.

— Не надо, — сказала она.

— Я хотел сказать…

— Я знаю, что вы хотели сказать. Не надо. — Она поправила Тиму ворот. — Вы мне мужа достали из-под камня и сказали при всех, что он не виноват. Я вам за это ничего не должна, и