Решётка и клятва - Cinder

Тим посмотрел на меня снизу вверх и протянул щепку.

— Не надо, — сказал я. — Это твоя.

— Она вам пригодится, — сказал Тим.

Я взял.

«Малышка» ушла в семь и должна была вернуться через четверо суток, а могла и не вернуться, и об этом я думал ровно до полудня. В полдень в бухту вошла лодка.

Она была маленькая, парусная, грязная и шла одна, и в ней сидело двое, и один из них встал на банку и замахал обеими руками, и Генри рядом со мной сказал «ох ты» и побежал к воде быстрее, чем я успел открыть рот.

Михея я узнал по повязке на глазу.

Он сошёл на песок, оглядел форт, стену, частокол и людей на кровле, присвистнул и сказал Генри, что тот, кажется, подрос и что долг это не отменяет.

— Ты как нас нашёл? — спросил Генри.

— Так про вас на всём берегу говорят, — сказал Михей. — Плотник с фортом. Тебя, между прочим, тоже поминают.

Потом он посмотрел на меня.

— Я вам привёз, — сказал он. — И это не подарок.

Он был худой, чёрный от солнца, в чужой рубахе с чужого плеча, и от него за три шага пахло смолой и трюмом. Я видел его один раз в жизни, в трущобах, и то мельком, а Генри стоял рядом со мной и переминался, и по нему было видно, что для него это не «один раз в жизни», а что-то совсем другое.

В лодке под парусиной лежало одиннадцать бочонков пороха.

Я стоял и смотрел на них и, кажется, забыл дышать. В форте не было пороха ни фунта с той самой ночи. Весь порох этого форта взлетел на воздух вместе с пятьюдесятью одним человеком, и с тех пор мы тут строили, копали, ковали и вязали узлы, и всё это были вещи, которые не стреляют.

— Откуда?

— А вот это, — сказал Михей, — вы у меня не спрашивайте.

— Сколько?

— Мастер, — сказал он и впервые за весь разговор стал серьёзным. — Я его не продаю. Я его отдаю. За Генри. Он мне должен с весны, и долг этот я с него снимаю вот прямо сейчас, при вас и при нём, и чтобы больше никто про это не вспоминал. Ни он, ни я, ни те, кто за мной стоит.

Генри стоял белый.

— Михей…

— Молчи, — сказал Михей. — Я это не для тебя делаю. Мне самому надо, чтобы этот долг закрылся, и я двое суток шёл, чтобы его закрыть. Всё.

Михей остался на ночь и ушёл до рассвета, и за эту ночь они с Генри не сказали друг другу почти ничего, и я не стал спрашивать почему.

А вечером Генри сел рядом со мной у костра и молчал, наверное, четверть часа.

— Мастер.

— Что?

— Вы знаете, за что я ему был должен?

— Знаю, — сказал я. — За меня.

— Не за вас. — Он смотрел в огонь. — Я ему тогда сказал: проведи в тюрьму. И он провёл. И спросил, чем отдашь. А у меня не было ничего, вообще ничего, и я сказал — чем скажешь. Вот так и сказал: чем скажешь.

Я знал это и раньше, и знал давно, и всё равно у меня внутри похолодело.

— И он ни разу не сказал чем, — продолжал Генри. — Полгода. Я каждое утро просыпался и думал: вот сегодня скажет. А он сегодня пришёл и привёз одиннадцать бочонков, и сказал при вас, что снимает.

— Он хороший человек.

— Он не хороший человек, — сказал Генри. — Вы не видели, как он живёт. Он просто решил, что со мной больше не хочет.

Он поворошил угли палкой.

— Мастер, а вы знаете, что самое поганое? Мне теперь легче. У меня два месяца это в спине сидело, а теперь нет, и я хожу и радуюсь, и мне за это стыдно, потому что радоваться тут нечему.

— Генри.

— Ну?

— Радуйся, — сказал я. — Из всего, что сегодня произошло, это единственное хорошее, и оно твоё.

Разгружали мы до вечера, и носили бочонки по два человека, и складывали их в единственное место, которое у нас запиралось.

Тобиас смотрел, как их вносят, и не сказал ни слова.

Я поставил его к дальней стене, сел напротив на бочонок и просидел так минут десять, и он тоже молчал, и в конце концов я спросил то, что хотел спросить с самого начала.

— Где они встанут?

Он поднял голову.

— Вам зачем?

— Тобиас. У меня двести пять человек было. Осталось сто тридцать семь. Где они встанут?

Он посмотрел на бочонки, потом на меня, потом куда-то сквозь стену, и я увидел, как он считает.

— Мористее рифа, — сказал он. — Там единственное место, где четыре борта развернутся. И бить будут с прежней дистанции — она у них записана.

— Спасибо.

— Мастер, — сказал Тобиас. — Я вам это сказал не в обмен.

— Я знаю.

Паруса увидел Гэс на пятый день, на рассвете.

Он дал рожком три длинных — сигнал, который мы завели неделю назад и который тоже не звучал ни разу, — и я выскочил из-под навеса в чём спал и полез на вал, и лез я туда вместе с половиной форта.

Они стояли на востоке, в серой полосе между водой и небом, и сначала я их не увидел вовсе, а потом увидел и уже не мог развидеть.

Шесть. Четыре высоких и два поменьше, и шли они не кучей, а строем, с интервалом, и строй этот держался ровно, и вот от этой ровности мне стало по-настоящему страшно — не от количества, а от того, что эти люди умеют держать строй, а мы четыре дня учились вкапывать брёвна.

Рядом со мной на валу стояло человек шестьдесят, и никто не сказал ни слова.