Решётка и клятва - Cinder

Я до сих пор не знаю, сколько их там было. И, честно говоря, знать не хочу.

Дорожку вели до темноты.

Порох сыпали из бычьего рога, тонкой струёй, по сухой каменной полке рядом с желобом, и шли вдвоём: я сыпал, Гилл светил и следил, чтобы струя не рвалась. Сорок шагов по нижнему, подъём по ступеням — там мы сделали в струе широкое пятно, как учил Тобиас, «чтоб вверх взяло наверняка», — и дальше двадцать два шага по верхней галерее до самых скоб.

Кончалась дорожка на третьей скобе снизу, под крышкой шахты, в двух ладонях от моей руки.

Шесть бочонков у нас остались, и я велел вынести их из погреба и держать в каменной нише у северной стены, отдельно, под присмотром. Я не хотел, чтобы весь наш порох лежал в одном месте, и объяснять, почему именно, мне не пришлось никому.

Они пошли на рассвете.

Пошли они всерьёз. Вчера была первая волна и проба, а сегодня они высаживались с обоих транспортов, и шлюпки шли непрерывно, и на песке собиралась не сотня.

— Двести двадцать, — сказал Ливси с вала. — Двести сорок. Мастер, я сбиваюсь, они ходят.

— Считай приблизительно.

— Двести с половиной, — сказал Ливси, и я понял, что он имел в виду.

И они начали строиться на блюдце.

Вот этого я не планировал, и вот от этого мне стало по-настоящему нехорошо. Я рассчитывал, что они пройдут по нему на ходу и что мне придётся ловить момент. А они на нём построились. Это было единственное ровное сухое место перед проломом; строиться перед штурмом положено вне досягаемости; и так написано в их книжке.

Двести с лишним человек стояли в двенадцати шагах поперёк, на блюдце, под которым лежали три бочонка Михея и пустота высотой в человека.

Я стоял у крышки шахты с фонарём в руке.

Форт был на местах. Кларк у правого прохода. Гилл на кровле. Генри у левого, с шестерыми, и он на меня не смотрел. Хью сидел у кухни со своими тряпками и водой. Сали сидел там, где просидел оба дня штурма, — на коньке казармы, самой высокой целой точке форта, и за эти два дня не сказал ни слова, и я даже не был уверен, что он смотрит вниз. Сто двадцать восемь человек ждали, и все они ждали не команды, а звука.

— Мастер, — сказал Тобиас за моей спиной.

Он стоял в трёх шагах, между двумя моими людьми, и я его туда не приводил, его привели без меня, и потом выяснилось, что он сам попросил.

— Что?

— Дайте я подожгу, — сказал он.

Я посмотрел на него.

Он говорил серьёзно. Он говорил это тем самым спокойным голосом, каким объяснял мне про пяту свода, и в глазах у него было ровно то, чего я ждал от него всю неделю и ни разу не увидел.

И я сказал «нет».

Я сказал это сразу, без паузы, и до сих пор считаю, что это было единственное правильное решение за весь тот день.

— Это не ваше, — сказал я. — Это моё. Я это придумал, я это посчитал, и я это подожгу, и завтра я с этим встану. А вы будете стоять тут и смотреть, и это ваша часть.

Тобиас опустил голову.

— Тогда я вам одно скажу, — проговорил он. — Не смотрите вниз, когда пойдёте обратно. Просто идите. Оно будет хотеть, чтоб вы посмотрели.

Я поджёг в четверть шестого.

Спустился по скобам на три ступени, поднёс фонарь к третьей скобе, порох взялся мгновенно — не вспышкой, а короткой шипящей искрой, — и дорожка пошла от меня вниз и в темноту, и пошла она быстро и очень деловито.

Я вылез и закрыл крышку.

Руки у меня в тот момент не дрожали, и это я тоже отметил и тоже потом вспоминал. Я закрыл крышку на деревянные штыри, которые Кларк сделал вместо петель ещё в первый месяц, — с упором, чтобы не хлопала, — и они сработали как надо, и крышка легла тихо.

Потом я пошёл к валу, и шёл я не бегом, и никто мне ничего не сказал, и я успел дойти и встать рядом с Ливси.

— Сколько прошло?

— Минута, — сказал Ливси, глядя на палку, которой он в этот момент почему-то мерил время.

Оно пришло на минуте с чем-то.

Сначала не было звука.

Я смотрел на блюдце и видел строй: четыре шеренги, офицер впереди, кто-то поправлял ремень, кто-то оглядывался на шлюпки. Обычные люди на ровном месте перед работой, которую им велели сделать. Я видел их достаточно долго, чтобы разглядеть, что двое из них разговаривают.

Потом была земля.

Блюдце поднялось — всё целиком, со травой, с камнями, с двумя сотнями стоящих на нём людей, — поднялось на какую-то нелепую высоту вроде метра, постояло там долю секунды и ушло вниз.

И только потом пришёл звук, и он пришёл снизу, из-под ног, и не был похож ни на что, и стена перед нами вздрогнула по всей длине.

Дальше была пыль.

Она встала стеной, серая, плотная, и сквозь неё ничего не было видно минуты три, и в эти три минуты во всём форте не сказали ни одного слова. Потом ветер потянул её в сторону, и мы увидели.

На месте блюдца была воронка. Не круглая яма, а длинный провал шагов в сорок, и в нём лежало то, что осталось от свода, и то, что стояло сверху.

Я всё это видел очень ясно и очень подробно.

А потом мне стало спокойно.

Я это заметил не сразу. Я стоял на валу, смотрел вниз и совершенно ровным голосом отдавал распоряжения: закрыть проходы, всем с кровли не сходить, Хью готовить