Решётка и клятва - Cinder

На берег их выгружали два часа.

Шестьдесят восемь человек, все живые, все злые, все немытые, и первое, что они сделали, сойдя на песок, — начали оглядываться и считать.

Вот это было самое тяжёлое утро за весь месяц, и оно было тяжелее обоих дней штурма вместе.

Во время штурма всё понятно: есть пролом, есть загон, есть камни, которые надо кидать, и есть человек, который говорит, куда их кидать. А тут на берег сошли шестьдесят восемь человек, которые шесть дней сидели на голом камне и не знали ничего, и каждый из них шёл ко мне с одним и тем же вопросом, и вопрос этот был не про форт.

Я стоял у воды, и ко мне подходили по одному, и спрашивали про своих, и я отвечал, и отвечал я по списку — список у меня был, я его составил заранее, — и всё равно это было хуже обстрела. Девять имён. Я произнёс их, наверное, сорок раз.

Марта прошла мимо меня к кухне, не сказав ни слова.

Я пошёл за ней, и она обошла свой навес — тот, который разнесло последним залпом, — постояла над обломками, потом осмотрела котёл, потрогала его, заглянула внутрь, выпрямилась и наконец посмотрела на меня.

— Котёл целый.

— Целый.

— Ну хоть что-то вы тут сделали, — сказала Марта, и это, насколько я могу судить, была самая высокая похвала, которую я от неё получил.

К полудню форт снова стал фортом, и я в тот день впервые посмотрел на него не как на список работ.

Он был страшный. Восточная стена стояла с проломом в девять шагов и с осыпью, по которой удобно взбегать; перед ней лежала воронка в сорок шагов, которую никто не собирался закапывать; частокол стоял, потеряв три бревна и половину слеги; навес над кухней лежал плашмя; двор был весь в выбоинах от ядер, и в двух из них уже стояла вода.

И при всём этом в нём была вода из трубы, крыша над шестьюдесятью спящими, ворота, которые запираются изнутри, горн, который дымил с утра, и сто девяносто шесть живых человек, каждый из которых знал, что и зачем он тут делает.

Два месяца назад тут не было ни одного из этих пунктов.

Бет узнала про Ноа у ворот.

Она не заплакала и на этот раз тоже, и я уже понял, что она вообще не плачет при людях, и что это не сила, а привычка, и что привычки такой человеку лучше не иметь. Она просто спросила, где он лежит, и пошла туда с Тимом, и просидела там до полудня.

А потом Тим подошёл ко мне и молча протянул руку.

Я не понял.

— Щепку, — сказал он.

Я отдал.

Он взял её двумя руками, как берут вещь, за которую отвечают, осмотрел с обеих сторон, обтёр о рубаху и спрятал в карман. Потом посмотрел на меня снизу вверх, очень серьёзно, и сообщил:

— Вам больше не надо.

Я до сих пор не знаю, что именно он имел в виду и имел ли в виду хоть что-нибудь. Шестилетний человек сказал то, что счёл нужным сказать. Но щепку эту я протаскал в кармане через штурм, через воронку, через девять похорон, и в тот момент, когда он её забрал, у меня на минуту освободились обе руки, и я поймал себя на том, что не знаю, куда их девать.

Кезайя пришёл на пятый день.

«Королева Виктория» встала там, где стояла в прошлый раз, и шлюпка подошла к берегу без всякой спешки, и он сошёл на песок в той же рубахе, в которой лазил у нас в шахту, и первым делом посмотрел не на форт.

Он посмотрел на воронку.

Она была хорошо видна от воды: длинный провал в сорок шагов перед проломом, с обрушенными краями, с торчащими из земли обломками свода. Мы её не трогали и трогать не собирались.

Кезайя стоял и смотрел на неё довольно долго. Потом повернулся ко мне.

— Это ты сделал?

— Я.

— Сколько?

— Не знаю, — сказал я. — Больше ста.

Он кивнул и пошёл в форт, и больше про воронку в тот день не сказал ни слова.

Форт он обошёл весь, как в прошлый раз, и обходил его четыре часа, и за четыре часа не похвалил ни одной вещи.

Я к концу второго часа перестал этого ждать и начал получать удовольствие, потому что смотрел он не так, как смотрят гости. Гость идёт и кивает. А он останавливался у каждой вещи ровно на столько, сколько нужно, чтобы понять, как она сделана, и в двух местах присел на корточки, и в одном месте влез рукой туда, куда я сам лазил с фонарём.

Он смотрел ворота. Он трогал створки, поднимал деревянную собачку на засове, опускал, поднимал ещё раз и спросил, кто делал. Я сказал, что подмастерье. Он посмотрел на Генри так, что мальчишка покраснел до ушей и не знал, куда девать руки.

Он смотрел кровлю казармы, лазил на неё сам, простучал ферму, спросил про нагели. Он смотрел частокол и нашёл верёвочный участок за две минуты — просто пошёл вдоль и остановился именно там, и я в этот момент понял, что этот человек в своей жизни видел больше осад, чем я чертежей.

Он смотрел новую стену и место, где она села, и попросил показать, где именно был испорченный раствор. Я показал. Он поскрёб шов ногтем, посмотрел на палец и спросил, перебрали ли. Я сказал, что перебрали в тот же день, как взяли Тобиаса, и что перебирал Кларк, и что я сам стоял рядом и мешал ему советами.

— Ты его при людях брал? — спросил Кезайя.