Решётка и клятва - Cinder

— Нет. Я его у колодца взял, один.

— Молодец, — сказал Кезайя, и это было единственное слово похвалы за все четыре часа, и я его запомнил дословно.

Он спускался в шахту и стоял перед каменной плитой в пазу, и стоял он перед ней долго, и я светил ему в спину так же, как в первый его приезд.

— Откуда? — спросил он, не оборачиваясь.

— С северного острова. Каменоломня. Она там лежала готовая, и таких там ещё двадцать.

Он провёл рукой по клейму на торце и убрал руку.

— Сколько людей знает?

— Четверо.

— Пусть будет четверо, — сказал Кезайя.

Тобиаса он потребовал вечером.

Мы сидели у костра — он, я, Эдриан, который сошёл на берег позже и всё это время молча ходил за нами, — и Кезайя сказал: приведите. Его привели.

Он стоял перед костром, освещённый снизу, и был он за эти дни не сломленный, а какой-то стёртый, и я только тогда сообразил, что он две недели не выходил из погреба дальше двадцати шагов.

Кезайя задал ему один вопрос.

— Сколько тебе обещали?

— Ничего, — сказал Тобиас.

— Совсем?

— Совсем, — сказал Тобиас. — Ни монеты. Я не брал и не просил.

Кезайя помолчал.

— Хуже, — сказал он.

Он сказал это спокойно, и в этом слове было больше приговора, чем во всём, что мог бы сказать двор, и Тобиас его услышал именно так: он опустил голову.

Я ждал, что дальше будет верёвка.

У Кезайи на «Королеве Виктории» было сто с лишним человек, и он потерял в этом форте пятьдесят один, и я, если честно, не очень понимал, что я буду делать и на чьей стороне встану.

— Мастер, — сказал Кезайя, не глядя на меня. — Он тебе нужен?

Я подумал.

— Он единственный в форте, кто понимает порох, — сказал я. — Заряд под свод считал он.

— Это не ответ.

— Это всё, что у меня есть, — сказал я. — Я не знаю, что с ним делать. Я его две недели держал в погребе и не запер, и это всё, до чего я додумался.

Кезайя повернул голову и посмотрел на меня, и в глазах у него было что-то, чего я раньше не видел, и я так и не решил, было это одобрение или жалость.

Потом он встал.

— Слушай меня, — сказал он Тобиасу. — Ты остаёшься. С форта не сойдёшь никогда: ни на корабль, ни на лодку, ни на бревно. Работать будешь, как работал. Ходить по ночам будешь, как ходил.

Тобиас поднял голову.

— Капитан…

— Ты меня понял, — сказал Кезайя. — Ты будешь тут смотрителем при живых, которых осталось сто девяносто шесть, и каждый из них знает, где ты был в ту ночь. Вешать я тебя не буду. Я не настолько тебя жалею.

И он пошёл спать, и разговор на этом кончился.

А форт молчал.

Я ждал, что будет буря: что придут, что потребуют верёвки, что мне скажут всё, что обо мне думают, и в первую очередь про то, что я две недели держал его в погребе, а теперь он будет ходить по двору как хозяин. Никто не пришёл.

Я понял почему только через день, и понял через Хью, который наконец со мной заговорил.

— Им не нужна его смерть, — сказал он. — Им нужно, чтобы это кончилось. Вешать — это ещё три дня разговоров, а потом ещё год разговоров, и Тим вырастет в форте, где все помнят, из-за кого. А так — он ходит, все знают, и всё. Капитан вам, между прочим, подарок сделал, Мастер, только не вам, а им.

Про плату мы говорили на следующее утро, и говорили на берегу, у остова.

Он привёл меня туда сам, и это меня насторожило: я думал, что говорить будем в форте, над листами, про стену и про сроки.

— Двадцать шесть процентов, — сказал Кезайя.

Я чуть не сел.

— Вы…

— Я не вижу твоих цифр, Мастер, — сказал он, не меняя голоса. — Я вижу тебя. Ты с первого дня меряешь этот форт как купец товар и каждый вечер сообщаешь сам себе, насколько он стал лучше. Я такого человека видел один раз в жизни, и он мне тоже про проценты не рассказывал.

— И где он теперь?

— Мы к этому подойдём, — сказал Кезайя. — Сначала о деле.

Денег он не дал.

Он сказал это сразу и прямо: денег у него нет, и не потому, что он жадный, а потому, что за два месяца он потерял корабль с грузом, половину команды форта и половину своего кредита у людей, с которыми работает.

Вместо денег он дал вот что.

«Малышку» — со всем, что на ней: с блоками, с талями, с боцманом и восемью людьми, которые согласились остаться. Остов брига на песке: киль, шпангоуты, кильсон, всё, что я не давал никому трогать с того дня, как поднял его со дна. Остаток южного леса — тридцать два бревна, которые мы не успели пустить на частокол. Северный остров: каменоломню, нишу, воду и право возить оттуда камень, лес и известь без спроса.

И людей.

Я считал эту плату потом, вечером, на листе, и считал её как купец товар, и вот что у меня вышло. Денег он не дал ни монеты — а дал стапель, материал, инструмент, транспорт и право возить камень с чужого острова. За такую плату в моём прошлом мире человек подписал бы что угодно, не читая. А в этом мире это означало ровно одно: он не платит мне за сделанное, он вкладывается в то, чего ещё нет.

И вот это было страшнее любых денег.

— Сколько тебе надо? — спросил он.

— Мне надо четверых, — сказал я. — И их надо спросить.

— Спроси.

Кларк сказал «ну а куда я денусь» и ушёл за теслом.

Ливси спросил, будет ли