Граф поневоле. Том 2 - Павел Барчук
— Дык… в середу. Али в пятницу. А может, в субботу… Я в тот день трёх карасей взял. Али это в другой день… когда двух?..
Восстановить хронологию событий по карасям нам не удалось. Пришлось двигаться дальше.
— Так, ладно… А ещё что-нибудь необычное видеть приходилось?
Мальчишка снова подвис, пытаясь сообразить, что именно барин считает необычным.
— Ну… — Он нахмурился, прикусил губу. Явно хотел угодить, чтобы Тимофей его потом за несанкционированную рыбалку не выдрал. — Маруська в баню с узлом ходила. Два раза. Заходила с узлом, выходила без. Енто странно? А ещё Дашку видал. Она утром из села прибегала. По тропке.
Я, если честно, прибалдел окончательно. Вот тебе и «мой дом — моя крепость». Шляются все куда хотят, и в основном ночью или под утро.
— Аркашенька-а! — донеслось со стороны дома. — Ты где, сокол мой⁈
Я от неожиданности аж вздрогнул. Ну и от того факта, что нянька обо мне всё-таки вспомнила, тоже.
— Ладно, Федька. — Хлопнул мальчишку по плечу. — Как уговорились, отцу не расскажу. А ты вот что… Ходи спокойно рыбу ловить. Каждое утро, как и раньше. Только никому про то не докладывайся. И смотри по сторонам. Если увидишь, что спозаранку кто-то из дворовых снова туда-сюда шастает, мне расскажешь. Но! — Я строго посмотрел на мальчишку. — Сам никуда не лезь. Ясно? Давай так. Окно моей спальни знаешь?
— Конечно, как не знать-то, — удивился Федька. — Я в доме бывал, тятька несколько раз проводил. Агафья меня кашей кормила. Енто по праздникам было, старый барин разрешал.
— Вот и чудно. Значит, если что увидел, бегом несёшься к дому и бросаешь камешек в окно, пока не выгляну. Но делаешь всё тихо. Понял?
Пацан посопел немного. Потом кивнул.
Было ясно, что на самом деле ни черта он не понял, особенно зачем камнями в окно кидаться, но раз барин сказал, что так надо, значит, сомнений быть не может.
Я попрощался с Федькой и двинул обратно к дому, на Агафьин голос.
Ладно, чёрт с ним. С дворней разберусь потом: кто куда по ночам шляется и зачем. С Наумом тоже. А сейчас есть дела поважнее: долги, Куриловка и фамилия, которую везёт мне Гиацинтов.
Глава 4
Мертвые сраму не имут. Живые — сколько угодно
Агафья обнаружилась на крыльце. Замерла, как статуя, уперев руки в бока, и смотрела на меня осуждающим взглядом. Взгляд был настолько осуждающий, что собаки, бегущие за мной следом, сначала сбились с шага, потом сбавили скорость, а потом вообще остановились и резко изменили направление. Выражения морд у обеих были крайне говорящие. Мол, прости, барин, но к этой бабке мы не пойдём.
Тут же возле крыльца стоял ещё один человек. Никанор Ильич Мухин собственной персоной. Он переминался с ноги на ногу, нервно теребил край сюртука и выглядел, с одной стороны, счастливым, что в свете происходящих событий казалось абсолютно неуместным, с другой — изо всех сил старался казаться горюющим. От этого противоречия лицо помещика каждую минуту кривилось то в улыбке, то в страдательной гримасе.
— Аркашенька! — Стоило мне приблизиться, нянька заметно оживилась. — Вот. Гость к тебе. Видишь, прибыли с утра пораньше, чтобы графа-батюшку, заступника… — Агафья громко всхлипнула, утёрла одинокую слезу краем платка.
Затем бросила весьма выразительный взгляд в сторону Никанора Ильича. Мол, гнать надо таких гостей поганой метлой. Как, собственно говоря, и поступал папенька.
Мухин, не дожидаясь продолжения, сорвал с головы шляпу и тут же принялся кланяться.
— Ваше сиятельство! Осмелился-с! Чтобы, значит, первым-с. Чтобы в такой день не оставить-с…
Надо признать, если Мухин хотел произвести на меня впечатление своим ранним появлением, ему удалось. До выноса оставалось ещё часа три с лишним, на кой чёрт он припёрся настолько загодя, совершенно было непонятно.
— А в дом чего ж не прошли? — спросил я помещика, игнорируя сигналы няньки.
Мухин покосился на Агафью. Агафья — на Мухина.
— Пётр Николаевич дальше крыльца не пускали, — с достоинством сообщила бабуля. — Вот и я не пущаю. Порядок.
— Совершенно справедливо-с! — радостно закивал Мухин. — Порядок-с! Я и не в претензии…
— Агафья. — Я мрачно посмотрел на бабку. — Пусти. Негоже в такой день человеку отказывать в приёме. Он же с чистой душой и светлыми помыслами. — Обернулся к соседу. — Помыслы, надеюсь, светлые?
— Ой, какие светлые, Аркадий Петрович, — ещё энергичнее затряс головой помещик. — Еду, а сам думаю-с: что же ты, Никанор Ильич, с такими светлыми помыслами в столь трагичный для всех нас день…
Агафья еле слышно фыркнула себе под нос, затем глянула на меня так, будто ей только что сообщили крайне неприятную весть. Однако посторонилась. Медленно, с тем выражением лица, с каким, наверное, открывают городские ворота неприятелю.
Физиономия Мухина враз озарилась ещё большим счастьем. Видимо, он уже и не чаял когда-нибудь стать завсегдатаем дома Вельяминовых. Никанор Ильич взбежал на крыльцо, подскочил к дверям, замер на пороге. Сначала занёс ногу. Потом осторожно шагнул вперёд. Посмотрел вниз, проверяя, не уходит ли пол из-под ног, не разверзлась ли бездна, из которой сам Пётр Николаевич Вельяминов крикнет: «Пошёл прочь, сволочь бесхребетная!» Только после этого перенёс вес тела вперёд.
— Впервые-с, — прошептал он. — Столько лет по соседству — и впервые-с…
Пока Мухин наслаждался моментом, бестолковясь в дверях, я изучал его внешний вид. Сюртук на помещике был тот же, что и в прошлый раз, доставшийся от деда. Зато на рукавах появились широкие белые манжеты, нашитые поверх сукна, а с тульи шляпы свисал чёрный креп. Длинный, чуть не до пояса. Мой, над которым Агафья корпела полночи, на этом фоне смотрелся как ленточка на коробке конфет.
— Ишь, плерезы нацепил, — зашипела нянька мне в ухо. — Будто родню хоронит.
Что такое плерезы, я не знал. Но, судя по тону Агафьи, Никанор Ильич сильно перескорбел по графу.
Перво-наперво Мухин пожелал проститься с покойным. Отказать человеку в таком желании было бы совсем не по-христиански, так что пришлось вести его в гостиную.
Там Никанор Ильич показал, как надо правильно страдать по усопшему. Едва