Звоните Манькову! Том 5 - Денис Деев
— Почти моцарелла! — я едва не полез обнимать почтенного кавказца. — Отец, сколько?
Грузин, мгновенно оценив мой гастрономический экстаз и стоящую рядом красивую девушку, назвал цену, за которую, вероятно, можно было купить небольшого барана. Я отсчитал купюры не торгуясь. Вспотевший «Российский» был немедленно уволен в запас.
— Уважаемый, а орегано у вас случайно нет? — с надеждой спросил я, забирая заветный сыр. «Аэродром» удивленно сдвинулся на затылок.
— Это что такое?
— Зелень.
— Слушай, дорогой… Уригано — не знаю. Кинза есть, тархун есть. Уригано — нет. В зоопарк сходи, может, там твой уригано в клетке сидит.
Я вздохнул. Будем есть без специй.
Пепперони обитала в той же параллельной вселенной, что и орегано. В коммерческом ларьке, наглухо заваренном суровой арматурной решеткой, мы добыли полпалки сухой «Краковской» колбасы.
— Режем предельно тонко, до состояния витражного стекла, — постановил я. — И вроде как должно получиться похоже.
С маслинами вышел полный провал. Я минут пять стоял перед полкой с консервами, изучая скудный ассортимент, как полководец — карту генерального сражения. Наконец, взгляд уперся в банку болгарского лечо «Глобус».
— Перцы-перцы-перцы, — вынес я окончательный вердикт, беря с полки банку. — Пойдут для цветового колорита!
Катя уже не скрываясь хохотала в голос, повиснув на моем чистом, не испачканном мукой рукаве.
— Олег, я не знаю, что ты задумал. Но я знаю, что получится в итоге! — она едва сдерживалась, чтобы снова не засмеяться. — Это будет тульский блин с колбасой и лечо! Тебя итальянцы проклянут!
— Не знаю, как итальянцы, но ты точно попросишь добавки, — я не терял оптимизма.
Зайдя в квартиру, я сбросил пальто, закатал рукава рубашки и, проведя ревизию на крючках у двери, нашел фартук. Фартук был на редкость легкомысленный, в веселенький ситцевый цветочек, да еще и с рюшами.
Катя, устроившись на табуретке на кухне, оценивающе оглядела этот кулинарный авангард и фыркнула:
— Тебе не хватает только чепчика. Гроза тульского криминалитета у плиты!
— Смейтесь, Катерина Евгеньевна, смейтесь, — парировал я, с деловитым видом разводя в теплой воде контрабандные дрожжи. — Зато я спасу нас от голодной смерти.
Замесив тесто, я водрузил тазик на чугунную батарею и заботливо укрыл его полотенцем — пусть доходит до кондиции. Катя болтала ногами и продолжала ехидно комментировать мои таланты, а я делал вид, что действую по старинному итальянскому рецепту.
План дал трещину на этапе раскатки. Скалки в ботаническом царстве Веры Ивановны не водилось в принципе: судя по всему, хозяйка предпочитала размножать фикусы черенкованием, а не печь пироги. Я критически оглядел кухню, извлек из-под стола пустую бутылку из-под «Советского шампанского», вымыл ее и посыпал мукой. Попробовал раскатать ею тесто, получалось не очень.
— Это жуть какая-то, — не выдержала Катя. Она соскочила с табуретки, мягко отстранила меня от стола и отобрала бутылку. — Смотри и учись, юрист.
Оказалось, дочь замглавы администрации вполне уверенно обращается с тестом — бабушкина школа. В процессе на правой щеке осело изрядное количество муки. Я не стал ей об этом говорить. В сочетании со строгим взглядом отличницы эта белая пудра смотрелась удивительно трогательно.
Тут я вспомнил про орегано. Взгляд скользнул по зарослям на подоконнике и стеллажах. Среди лиан и монстер притаился скромный горшок с чем-то подозрительно напоминающим базилик. Я отщипнул пару листиков, растер в пальцах и принюхался. Точно! Оно!
— Маньков, ты что творишь⁈ — возмутилась Катя, заметив мой ботанический вандализм. — Это же наверное очень редкий экземпляр! Вера Ивановна нас убьёт!
— Ничего страшного, — хладнокровно отозвался я. — Она убьет нас сытыми.
Подумав секунду, я цинично отщипнул еще пару веточек.
Сборка итальянского шедевра напоминала работу художника-авангардиста. На раскатанный круг легла щедро разведенная томатная «Кубань», следом отправились полупрозрачные, как слюда, кружочки сухой «Краковской». Для цветового акцента я художественно разбросал полоски перца из болгарского лечо, засыпал всё это великолепие тертым сулугуни и увенчал композицию ворованным коллекционным базиликом. Выглядело ярко, но откровенно кривовато. В самый центр композиции я торжественно воткнул кружок красного перца.
А затем мы столкнулись с суровой советской действительностью в лице старой газовой плиты «Брест». Как выяснилось опытным путем, в духовке этого агрегата царила своя иррациональная жизнь, где не было места ни законам термодинамики, ни кулинарной справедливости.
Первая пицца вышла из жерла с угольно-черным дном и предательски сырой серединой.
Катя заглянула в противень и с максимальной, почти издевательской деликатностью, произнесла:
— Какая интересная… ватрушка с колбасой.
— Это пицца! — оскорбился я до глубины души. — Просто… адаптированная под тульские реалии!
Ко второй попытке я отнесся с параноидальной серьезностью. Я не отходил от духовки ни на шаг, переставлял противень с уровня на уровень, маниакально заглядывал за стекло каждые две минуты и ювелирно подкручивал вентиль газа. Катя наблюдала за этим шаманством с откровенным умилением.
И на этот раз всё получилось! На стол легла настоящая красавица: с хрустящей золотистой корочкой, пузырящимся, тянущимся сулугуни, румяной колбасой и зелеными вкраплениями базилика.
Мы ужинали в уютном свете старой настольной лампы с зеленым абажуром. Катя, повинуясь въевшейся с детства привычке, потянулась за ножом и вилкой.
Я мягко перехватил ее запястье и отодвинул приборы в сторону.
— Пиццу едят руками. Это закон, Кать. Суровый итальянский закон.
Она с легким недоверием подцепила горячий треугольник двумя пальцами. Разогретый сулугуни тут же потянулся длинной нитью прямо до ее подбородка. Она медленно прожевала.
— Олег. Это самое вкусное, что я ела в своей жизни!
Я знал, что это объективная неправда. В прошлой жизни я ел настоящую неаполитанскую пиццу, прямо из дровяной печи, на террасе с видом на море. Но именно сейчас, на этой тульской кухне, мне показалось, что ничего вкуснее этого кривоватого блина с «Кубанью», «Краковской» и сулугуни не существует в природе. И тут я вдруг понял, что с того момента, как мы взялись за этот несчастный ужин, я ни разу не вспомнил о Рощине.
Я поднялся со стула, подошел к ней вплотную и большим пальцем, наконец, осторожно стер белую муку с ее щеки. Катя замерла, глядя на меня снизу вверх, всё еще держа в руке недоеденный кусок.
Я наклонился. Первый поцелуй был легким, почти невесомым. А второй — уже долгим, жадным и отчаянным, стирающим все мысли о завтрашнем дне и грядущих войнах.