Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Стёпка прочитал письмо трижды, потом сказал, что на парте двойной выжим не выучишь, его выучивают только ногой на педали, и при этом вид у него был такой довольный, что Колька не стал спрашивать, чем именно он доволен, письмом или тем, что есть на свете вещи, которым в суворовском училище не научат.
Лукич просидел под берёзой до ужина. Колька видел его спину, круглую, в выгоревшей гимнастёрке, и видел, что он не читает, а просто держит листок на колене и смотрит куда-то через дорогу, на сосны, или дальше сосен, на восток. Потом он вернулся к кухне, налил себе кипятку, постоял с кружкой и сказал, ни к кому не обращаясь, но так, чтобы Колька слышал:
— Агафья пишет. Тулуп, говорит, цел. Моль его не трогает, она его каждую весну на солнце вешает и палкой выбивает. Говорит, пола слева обтрепалась, так она её овчиной подшила. Своей овчиной. — Он помолчал и отпил кипятку. — Пишет, как война кончится, чтобы я за ним сам приехал. А то посылкой она его не пошлёт, на почте все воры.
— Поедешь? — спросил Колька.
Лукич посмотрел на него так, как смотрел иногда на Равиля, с жалостью, как на больного.
— Тулуп на учёте, Батя, — сказал он. — Имущество. Личное. И пола подшита чужой овчиной, значит, уже и не личное, а общее. За общим имуществом самому ехать надо. Это тебе любой старшина скажет.
Он стукнул себя пальцем по лбу, записал, и ушёл к своему студеру, и письмо Агафьи положил туда, во внутренний карман, к роте, всей, по списку, с запчастью и с вычеркнутыми, и застегнул карман на пуговицу. Для учёта.
В конце мая дороги днём опустели. По ним ездили только подводы из деревень, да редкий «виллис», да санитарная машина, и тот, кто смотрел бы на эти дороги сверху, с тех самых немецких рам, что иногда проплывали над соснами высоко и долго, увидел бы сонную, тихую прифронтовую деревню и больше ничего. Всё остальное двигалось ночью.
Ночью дороги оживали так, что земля под соснами гудела до рассвета. Шли танки, на самой малой скорости, чтобы меньше ревели, шли самоходки, тягачи с тяжёлыми пушками, студеры с чем угодно в кузовах, шла пехота, и всё это шло без единого огня, без фар, без папирос, без костров на привалах, и регулировщицы на развилках стояли с фонарями, у которых стёкла были заклеены накрест, и показывали дорогу тонкими красными и зелёными полосками света. К рассвету всё стояло в лесу, под сетями и лапником, и на дороге пехотинцы засыпали следы гусениц и расчёсывали песок вениками из березняка, как подметают двор перед праздником.
Рота ездила вместе со всеми. Колька вёл Захара по белёсой тряпке, привязанной к заднему борту студера Сазонова, и тряпка маячила впереди в темноте так, как маячили когда-то, в сорок первом, такие же тряпки на бортах ночных колонн, только тогда колонны шли на восток, и Стёпка рядом следил за ней не меньше его. За Захаром шёл студер Лукича, а за студером, на длинной верёвке, Учёт, который ночных переходов не любил и всегда на них обижался, но не плевался, потому что в темноте всё равно не видно, кто на него смотрит.
На третью или четвёртую такую ночь, на привале, когда колонна встала, пропуская через перекрёсток длинный полк танков, Лукич подошёл к Захару и встал у кабины, и они долго смотрели вдвоём, как в темноте протекают мимо чёрные грохочущие горбы башен, один за другим, без конца, и пахнет соляркой и горячим железом. Танков было столько, сколько Лукич не видел за всю войну, даже под Сталинградом, и считать их он не стал, потому что чужое имущество, да и пальцев не хватит.
— Куда же это всё, — сказал он, не спрашивая, а как бы сам себе. — Тут же болото одно. Тут танкам дороги нет. Немец и не ждёт.
— Потому и сюда, — сказал Колька.
Лукич повернул голову и посмотрел на него в темноте, и Колька не видел его лица, но знал, каким оно сейчас было, потому что видел его таким три года подряд.
— Опять знаешь? — спросил Лукич.
— Знаю, — сказал Колька. — Летом пойдём. Далеко.
Танки шли и шли через перекрёсток, и регулировщица с фонарём, незнакомая, махала им зелёной полоской света всё в одну и ту же сторону, на запад. Лукич постоял ещё немного, потом вздохнул и сказал то, что когда-то, в Семлёве, сказал бы ему Митяй:
— Ну, раз знаешь, тогда ладно.
И пошёл к своему студеру, на ощупь, припадая на правую ногу, а Учёт на своей верёвке вздохнул в темноте ему вслед, тяжело и сочувственно, как вздыхают только верблюды и старшины.
Глава 18
В июне роту вместе с корпусом перевели на запад, в леса южнее Бобруйска, к Радуше и к Паричам, и там она исчезла. Не в том смысле, что пропала, а в том, в каком исчезает всё, что не хочет, чтобы его видели: машины встали под сосны, и на каждую натянули сеть с вплетёнными ветками, а поверх сети набросали ещё лапника, и следы от колёс на песке замели до того тщательно, что Учёт, вернувшись с водопоя, долго не мог найти свою кухню.
Потому что кухни как таковой больше не было. Костры запретили приказом в первый же день, а вслед за кострами запретили и кухню днём, потому что дым от неё виден с немецких рам вёрст за десять, и Лукич теперь топил её только ночью, в яме, накрытой брезентом, сухими берёзовыми дровами, которые дают мало дыма, и варил на сутки вперёд, и к вечеру каша в котелках была холодная и стояла в котелке комом, и никто не жаловался, кроме самого Лукича. Курить тоже было нельзя, и Сидоренко, который курил с девяти лет, ходил по лесу с незажжённой самокруткой в зубах и с таким лицом, словно всё время что-то терял и не мог вспомнить что.
Ездили только ночью, без фар, по тем самым тряпкам