Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Болото тут было не такое, как под Озаричами, и не такое, как зимой под Калинковичами. Оно было зелёное, летнее, нарядное, с осокой в рост человека, с белыми башенками пушицы, с кривыми сосёнками на редких сухих гривах, и тянулось вёрст на десять на запад, туда, где на твёрдой земле сидели немцы. Немцы знали про это болото и считали его непроходимым, и танков с этой стороны не ждали, а ждали севернее, где дороги. Поэтому всё и делалось втайне, и поэтому среди шофёров ходил слух, что сам командующий фронтом лазил по этому болоту ночью по пояс в воде, чтобы самому понять, держит оно или нет.
— Врут, — сказал на это Сидоренко, жуя свою самокрутку. — Не полезет маршал в болото.
— Он не маршал, — сказал Синицын. — Он генерал армии.
— Тем более, — сказал Сидоренко.
Колька ничего не сказал, хотя Андрей знал, что полез и что маршалом он станет в самом конце июня, когда болото не подведёт. Говорить об этом в лесу под сетями было так же нельзя, как зажигать спичку.
Гати клали сапёры, целые батальоны, и клали их ночами по своей науке, под танки и пушки, но сапёров не хватало, и в конце концов пришёл приказ: авточастям корпуса строить себе путь самим, по своей полосе, от склада до сапёрной гати, версты полторы по краю болота. Синицын привёз этот приказ из батальона, прочитал его вслух у штабеля жердей, сложил и посмотрел на Кольку, и остальные тоже посмотрели на Кольку, и никто ничего не сказал, потому что говорить тут было нечего.
Первую свою гать Колька положил в сорок первом, в октябре, под Бородином, в низине у ручья, где стояли по ступицы три ЗИСа, трактор и штабная «эмка», и клали её тогда из берёзок и ольхи под лёгкую Дуську, а Лукич ходил между шофёрами и решал, какое дерево годится на гать, а какое только на дрова. А ещё раньше, через полвека отсюда, была Карелия, и сервисные машины, засевшие на лесной дороге между двумя спецучастками, и тоже жерди, и тоже лапник, и тоже кто-то решал, что годится, только там решали на матюгах и по рации, а тут решал Лукич. Тогда, в сорок первом, гать нужна была, чтобы уйти. Теперь за ней пойдут танки.
Студер был не Дуська. Студер с бочками в кузове весил больше семи тонн, и на берёзках толщиной в руку он прошёл бы и сел, а за ним на том же месте сели бы ещё десять, потому что гать, продавленная одним, для следующего уже не гать, а яма с брёвнами. Поэтому Колька первым делом заставил всю роту пройти трассу пешком, с жердями, и тыкать ими в болото через каждые десять шагов, и там, где жердь уходила без дна, втыкать веху с белой тряпкой, а там, где упиралась в твёрдое на два аршина, втыкать просто веху. К рассвету трасса, которую ему провели в батальоне по карте прямой линейкой, превратилась в кривую, как сабля, и на полверсты длиннее, зато белых тряпок на ней не осталось ни одной.
Синицын посмотрел на карту, потом на вехи, потом снова на карту, и перечертил линию карандашом так, как стояли вехи, не спрашивая, что скажут в батальоне.
Клали по-студеровски, в три слоя, и Колька показал это не на словах, а руками, на первых десяти саженях, а дальше уже стоял и смотрел. Вниз, прямо в воду, ложились фашины, связки хвороста и тонких жердей, чтобы было на чём лежать всему остальному. На фашины вдоль дороги клали лежни, два ряда брёвен, именно под колёса, по студеровской колее, которую Колька отмерил верёвкой с узлами, как отмеряют в деревне сруб. Поперёк лежней, плотно, впритык, шли жерди, и каждую пятую прикручивали к лежням проволокой, чтобы настил не расползался под колесом, как расползаются спички под ладонью. А поверх жердей, по колее, ещё две дорожки из досок, тех самых, с разобранных сараев, чтобы колесо не ломало жерди по одной, а давило на все сразу.
— Это зачем доски? — спросил Сазонов, который таскал их по две и уже по два раза сваливался с ними в воду. — И так держит.
— Держит под первым, — сказал Колька. — А по ней пойдут сто. Тебе надо, чтобы сотый прошёл, а не первый. Первый и по болоту пройдёт, если на второй и не сбрасывать.
Стёпка, не поднимая головы от проволоки, ухмыльнулся и ничего не сказал. Проволоку он крутил лучше всех в роте, даже лучше Кольки, своим рожковым ключом на семнадцать, как вороток, и витки у него ложились один к одному, ровные, тугие, а когда Равиль спросил, где он этому научился, Стёпка сказал, что на Тракторном так радиаторы вяжут, ему папка показывал.
Лукич не клал. Лукич, как и в сорок первом, руководил, и когда кто-нибудь тащил к гати кривую или сырую жердь, он останавливал его и сказывал то же, что три года назад под Бородином, слово в слово, и Колька слышал это и думал, что за три года войны поменялось всё, кроме Лукича и жердей.
— Это не бери. Это на гать не годится. Это на дрова. На дрова потом.
— Костры же запрещены, — сказал Равиль.
— Сейчас запрещены, — сказал Лукич и посмотрел на запад, туда, где за болотом сидели немцы. — А потом разрешат.
Первый студер прошёл по новой гати на третью ночь, и это был студер Сазонова, Гена, гружёный жердями под самый верх, для веса, и прошёл на второй, не сбрасывая, и гать под ним прогибалась, чавкала, выдавливала из себя чёрную воду на доски, но держала. За ним прошёл студер Лукича, потом все остальные, и на самом исходе ночи, когда уже серело, по ней прошёл Захар, на первой, осторожно, как старик по наледи, и ни разу не потянул вправо, словно понимал, что справа болото.
Мокроступы привезли днём, нарушив все приказы о скрытности, на двух подводах, и везли их