Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Похожи они были то ли на короткие широкие лыжи, то ли на решётки, какие кладут на дно лодки, то ли на лапти, сплетённые великаном и расплющенные ему же на ноге. Каждый был с двумя ремешками из верёвки, и привязывать их полагалось прямо к сапогам, и старики, слезая с подвод, объяснили нараспев, что в таких их деды ходили по болоту за клюквой и за сеном, и никто не тонул, а кто тонул, тот сам виноват, потому что ходить в них надо не так, как ходишь по улице, а так, как крадёшься к спящей жене. Пожилой старшина из пехоты, принимавший груз, слушал их с очень серьёзным лицом, как слушают инструкцию к новому орудию.
Первым примерить мокроступы вызвался, конечно, Сидоренко. Он привязал их к сапогам по всем правилам, под диктовку стариков, встал, постоял, расставив ноги, как гусь, и пошёл к краю болота с таким видом, будто шёл тушить собственный горящий ЗИС. На моху он прошёл шагов десять, покачиваясь и растопырив руки, и мох под ним действительно не проваливался, и вся рота смотрела на него с уважением, а потом он обернулся, чтобы сказать что-то торжественное, и оборачиваться в мокроступах было нельзя, и он сел в воду сразу целиком, не выпуская изо рта самокрутки.
Старики покачали головами с видом людей, которые так и знали. Сидоренко сидел в болоте по пояс и держал над водой обе ноги в мокроступах, как держат над головой спасённое имущество.
— Живой? — крикнул с берега Равиль.
— Живой, — сказал Сидоренко. — И не горю. Первый раз в жизни не горю.
Лукич всё это время стоял у подводы и держал в руках один мокроступ, поворачивая его так и эдак, и рассматривал плетение, и стучал по нему согнутым пальцем, как стучат по арбузу, и лицо у него было такое, словно ему принесли какую-то очень сложную задачу из арифметики, на которую в учебнике нет ответа.
— Лапти, — сказал он наконец. — Лапти на болото. Дожили. Три года воюем, из Америки нам студеры везут, из Ирана, через горы, на верблюдах почти, а на самое главное дело лапти. — Он помолчал, взвесил мокроступ на руке и посмотрел на пехотного старшину с недоверием одного старшины к другому. — А на учёт их как ставить, товарищ старшина? Парами или штуками?
Пехотный старшина открыл рот, подумал и закрыл. Вопрос был, по всему видно, не пустой, потому что правых и левых у мокроступов не было, а если нет правого и левого, то какая же это пара, а если считать штуками, то с одной штукой на болото не пойдёшь, и выходит недостача.
— Штуками, — сказал он неуверенно.
— Вот и я думаю, что штуками нельзя, — сказал Лукич и положил мокроступ обратно на подводу с таким видом, будто только что выиграл спор на бутылку. — Ну да это уж ваше дело, ваше имущество. Я своё колёсами считаю.
Вечером, когда подводы уехали, а Сидоренко сушил штаны на капоте своего ЗИСа, Колька увидел, что в кузове у Лукича, под брезентом, лежат четыре мокроступа, и ничего не сказал: две пары или четыре штуки, как посмотреть, а в любом случае не на учёте.
Двадцать третьего числа на севере загремело, далеко, чуть слышно, как гремит летняя гроза, которая проходит стороной, и весь день в лесу под сетями никто про это не говорил, и все про это думали. Колька знал, что это пошли другие фронты, севернее, под Витебском и Оршей, а их черёд завтра, и знал это так точно, что лёг спать сразу после ужина и велел Стёпке тоже лечь, и Стёпка лёг, ничего не спросив, и сразу уснул, а сам Колька так и не уснул.
Двадцать четвёртого началось с тишины. До рассвета рота стояла у машин, кузова были гружены с вечера, бочки с горючим и ящики со снарядами для танков, моторы прогреты и заглушены, и в лесу было слышно, как капает с веток роса. Над болотом лежал туман, белый и плотный, как вата между оконными рамами, и только верхушки сосен чернели над ним. Лукич стоял у своего студера с вещмешком за плечами и держал Учёта за повод, и оба они смотрели в одну сторону, на запад.
Потом за спиной у них, в лесу, ударило.
Ударило не одно орудие и не батарея, а сразу всё, что стояло в этих лесах под сетями целый месяц, на много вёрст в обе стороны, и воздух над головой стал плотным и тяжёлым, и полетели с сосен шишки и сухие ветки, и роса посыпалась с веток сразу вся, словно дождь. Сеть над Захаром задрожала, и дрожала уже без перерыва, и стекло в кабине, немецкое, Синицынское, тонко зазвенело в раме, и звенело потом два часа. Говорить было нельзя, и никто не говорил. Равиль сидел на своём «харлее» с открытым ртом, как учили на курсах, чтобы не лопнули перепонки, Сидоренко стоял с незажжённой самокруткой, Синицын смотрел на часы, а Стёпка стоял рядом с Колькой и держал в кулаке ключ на шее.
За болотом, на той стороне, туман стал розовым, потом рыжим, потом чёрным от дыма, и стало видно, как там, на твёрдом, встаёт земля.
Колька посмотрел на Лукича. Он сам не знал, зачем, просто посмотрел, как смотрел на него в ноябре сорок второго, в тумане на Дону, и в январе под Сталинградом, когда било кругом и Лукич стоял с половником. Лукич стоял так же, держа Учёта за повод одной рукой, а другая рука висела вдоль бока и не двигалась. Он перехватил Колькин взгляд, посмотрел на свою руку и пожал плечами, и сказал что-то, чего в грохоте было не расслышать, но что Колька прочитал по губам, потому что слышал это уже не в первый раз: «Рука не идёт. Привыкла».
А потом пехота пошла в болото, в мокроступах, с пулемётами на волокушах и с миномётами на плотах из жердей, и Колька видел с края леса,