Вертикаль - Виталий Штольман
– Я тебя, как человека, конечно же, понимаю, но как представитель закона – нет. Самосуд – не выход! Почему ты решил, что выше закона?
– Ну дали бы им по десятке, ну вышли бы они и продолжили жить, возможно, сломали еще чью-то жизнь… Или жизни!
– Пиши! – опер пододвинул лист и ручку еще ближе к Илье.
– Сигарету дай!
– Напишешь, дам!
– Тогда не буду ничего писать… Да и зачем? Вон та камера в углу и так все пишет… Хватит тебе уж на чистосердечное!
В допросную зашел Абашев.
– Ну, как дела, Анисимов?
– Народный мститель тут у нас. Сам судьбы людей решает, прикрываясь служебным положением. Вину не отрицает.
– Дай, я с ним тет-а-тет поговорю.
– Наиль Альбертович, тут есть кофе? Пойду попью.
– У начальника в кабинете. Там в холодильнике поройся. Жратвы, как в ресторане. Ему теперь уже и не надо! Баланду теперь жрать будет, сука!
– Ну да, – расхохотался Анисимов.
– И камеру выключи.
– Добро.
Опер вышел, а Абашев сел напротив.
– Ну ты и дал, Смирняга! – улыбнулся Наиль. – Я ж у тебя спрашивал, зацепит или нет осколками.
– Дай закурить, по-братски!
– Держи! – подполковник угостил сигаретой друга и прикурил ему.
– Зато справедливость восторжествовала, – улыбнулся Илья.
– Ну и на кой тебе эта справедливость?
– Люди теперь будут дышать свободно и верить, что кому-то есть до них дело.
– Ох, уж эти идеалисты. Прижали тебя, конечно, крепко! Отмазать не выйдет, братишка.
– Так я ж виноват. На кой меня отмазывать? Я знал, что рано или поздно придется ответить… А я готов!
– С учетом заслуг тебе по минимуму лет восемь светит.
– Будет время поразмышлять о жизни.
– Дурак – ты, Илюха!
– Еще какой!
– Ладно, пойду! Скажу Анисимову, чтоб не лютовал с тобой.
– А чего лютовать-то? Я ж все ему на блюдечке выложил. Бери, да ешь.
– Забавный ты, Смирняга! Ему тут срок светит, а он все иронизирует!
– Таков путь, брат!
– Действительно.
– Спасибо за сигаретку.
– Ладно, бывай!
Смирный наконец-то остался наедине… Наедине с собой и мыслями: «На мертвой почве когда-нибудь все же вырастут живые цветы».
Глава 26 – 2 августа 2015 года
Поздний вечер. Белосветск. Район «Восьмуха»
Пьяный Валерон с гитарой на плече и початой бутылкой водки подошел к своему дому и упал на лавку. Душа хотела петь. Он поцеловал наколку с корявой надписью «За ВДВ» на торце ладони, тяпнул с горла горяченького и начал перебирать аккорды, а затем на всю улицу истошно запел:
«В детстве мы все были разные,
Были вопросы странные:
Мама, как называется
То, что летит в облаках?
Ой, мама, смотри, что‑то падает,
Похожее на одуванчики?»
И плевать ему на то, что уже ночь и кому-то завтра на работу… Право он имел, ибо 2 августа – его законный день, день ВДВ, в который его кипучая натура вольна делать все, что ему вздумается… Хоть в фонтане купайся… Хоть с ментами дерись… Все! Потому-то он не раздумывая продолжал:
«Женщина улыбается:
Это, сынок, десантники».
На балкон вышла недовольная Анна Васильевна
– Ты чего тут орешь, провинциальный мечтатель? Ночь на дворе. Люди спят.
– А мне похуй! – привел весомый аргумент Валерон, – У меня сегодня праздник.
– Какой?
– Что значит какой? День ВДВ, епть!
– Ты как со старшими вообще разговариваешь?
– Как хочу, так и разговариваю! – паренек не скрывал пренебрежения к собеседнице.
– Посмотрим, как ты заговоришь, когда я милицию вызову.
– А нет у нас больше милиции. Приняли всех. Анархия! – Валерон поднял бутылку с асфальта и лупанул водки, – Лучший день ВДВ в истории. Рынок разнесли продуктовый.
– Тогда я брату пожалуюсь, понял?
– Сухари иди суши брату!
– Чего?
– Того, епт! Хули ты тут вообще меня учишь? Сама, шоль, святая? Тартыга! Под многострадальную косит и учит она тут меня… – Валерон назло заиграл и вновь завопил:
«Время прошло, повзрослел мальчуган,
мать вся в слезах, бесшумный перрон».
– Ну держись! – Анна Васильевна скрылась в недрах квартиры.
– Вот и вали! – пацан продолжил исполнять песню:
«Девчонка прижалась к его губам –
В армию уезжает он.
«Да вы не волнуйтесь, милые,
Время пройдет, и вернусь домой.
Я только хочу попробовать,
Как одуванчики летят над землей!»
Сердитая женщина вернулась с эмалированным ведром и плеснула холодной водой в музыканта.
– Ты че обалдела, шоль, колотовка? – Валерон всегда утешал уязвленное самолюбие крепким словцом.
– Еще за водой сходить?
– Сходи-сходи, и на дочурку-шаболду плесни, чтоб под мужиков не ложилась.
– Чего-о-о-о? – глаза Анны Васильевны наливались кровью.
– А интересно, это муженек твой ее заставил или она сама ноги раздвинула? Расскажи уж, а то нам тут всем любопытно. Да, народ? А Смирный его потом завалил, чтоб тебе не обидно было? Или дочурке твоей, волочайке? Пугает она меня братцем своим… А все! Нету братца-то! Тю-тю! И муженька у тебя нет… И дочь шаболда! Учит она меня тут! Ветрогонка, блять!
– Пошел ты! – женщина, полная ярости, забежала на кухню, открыла холодильник и буквально выдернула из двери бутылку коньяка. Трясущиеся руки не сразу, но все же справились с фантиком, чтоб губы припали к холодному стеклу… За один заход она залила в себя полбутылки.
– Мама, хватит пить! – со слезами на глазах умоляла зашедшая дочь.
– Свет, это правда?
– Что правда?
– Не делай вид, что не слышала, о чем орал этот придурок.
– Я в наушниках музыку слушала.
– У тебя что-то было с Веней?
– В смысле?
– Ты трахалась с Веней?
– Мама, я не хочу об этом разговаривать.
– Светлана! – женщина ударила кулаком по столу.
– А то ты сама ничего не знаешь, да? Не видела ничего? – из глаз девчушки полились слезы.
– Чего я не знаю?
– Как он смотрел на меня… Как себя вел… Ты – слепая?
– И что? Это повод раздвигать перед ним ноги?
– Я раздвигала?
– Да.
– Дура – ты, – дочь бегом отправилась в комнату, достала из-под кровати походную сумку, чем разбудила Черныша, мирно спящего у стола, и начала складывать