Вертикаль - Виталий Штольман

– Ты как с матерью разговариваешь? – не унималась Анна, залетевшая следом.

– А ты мне мать?

– Я тебя рожала вообще-то!

– А я не просила меня рожать!

Пес от разверзающегося вокруг скандала заскулил.

– Черныш миленький, не переживай! Мы сейчас уедем из этого дурдома раз и навсегда.

– Куда это ты собралась?

– К отцу!

– Ночь на дворе.

– А мне плевать! Всяко лучше, чем здесь.

– Не пущу!

– А то я буду тебя спрашивать. Сейчас снова налакаешься и будешь пьяная на полу валяться.

– Чего ты говоришь? Когда такое было? Смотри на улице никому не скажи, а то ж люди, что не то, подумают.

– Люди ей подумают. А что о тебе подумают? Вон Валерка соседский тебе общественное мнение выразил: я – волочайка, муженек твой – растлитель, а ты все образ создаешь идеальной семейки. Классная у нас семейка, ничего не скажешь. Спасибо дяде Илюше, что спас от этого говна. Теперь вот сядет из-за него. А ему медаль надо давать! Понятно?

– Я не верю всему этому!

– Весь город говорит, что дядю Илюшу посадили за убийство твоего муженька… А я и раньше знала!

– Как это ты знала?

– Пока, мама! – Анна влепила дочери пощечину, – Надеюсь, больше никогда не свидимся. Позор семьи покидает тебя, а то ж мало ли, что люди подумают, да? Пройти дай!

– Ну и вали к своему отцу-уголовничку!

– Да-да, вот и живи теперь в этом говне! – крикнула Света напоследок и вышла в подъезд.

На улице под лавкой спал Валерон, который так понравился Чернышу, что тот решил пометить его на прощание. Куда идти девчушка не знала, отчего пошла в сторону трассы, ведущей в Москву. Глядишь, кто-то и подбросит. А там на перекладных доберется как-нибудь. Она же не одна. С ней друг. Ее верный пес. Последнее, что осталось от любимого дяди.

***

Ночь. Где-то под Белосветском. Дорога на Москву.

Начало светать к тому моменту, как Света добралась до трассы. Машин было не густо, а те, что проезжали, не останавливались. У нее уже устала рука голосовать. Отчаявшись, она неспешно пошла в сторону столицы. Через полчаса ее обогнала машина, что остановилась через несколько сот метров, а затем задним ходом вернулась. За рулем сидела девушка, что не могло не радовать, ибо всякое может случиться в долгом путешествии, хватит с нее страданий.

– Куда идешь? – улыбнулась водитель.

– В Москву.

– Это тебе долго еще идти придется.

– Ага.

– Я как раз туда. Подбросить?

– Я с собакой.

– Я вижу. Не бросать же вас тут одних.

– Мне в Ногинск надо, это в Московской области, у меня папа там живет.

– Это по пути. Запрыгивай.

– Спасибо большое! – улыбнулась девчушка и запрыгнула на переднее сидение, Черныш по-свойски разместился меж ее коленок.

– Ты уверена, что тебе туда надо? Или вернемся в Белск?

– В Белск я больше не вернусь.

– Сожгла все мосты?

– Типа того. Нечего там больше делать. Не город, а дыра, надо давно было сбежать к отцу.

– А как же мать?

– Нет у меня больше матери.

– Умерла?

– Лучше бы умерла.

– Ты что такое говоришь-то?

– Да, там долгая история.

– И путь не близкий… Расскажешь?

– Лучше не стоит.

– Как скажешь. Тебя как звать-то?

– Меня Светой, а это Черныш.

– Очень приятно. А меня Маргаритой, но для своих Марго. Ты можешь меня так и звать.

– Какое красивое имя!

– Это единственное из красоты, что у меня есть! – рассмеялась водитель, – Ну что, в путь?

– В путь!

– Навстречу новым приключениям. Навстречу новой жизни!

Вечер. Киржачский район. Деревня Храпки.

Маркин открыл бутылку дешевой водки и налил себе полстакана. Хлопнул. Горяченькая пошла без особого удовольствия. Следом бычки в томатном соусе. Закурил. И лег на скрипучую раскладушку. Последние годы Жека существовал в этом мире, не жил, ибо все осталось там – дома. Белосветск для него был не просто городом, где он родился и вырос. Жека – часть Белосветска, а Белосветск – часть Жеки. Из него будто вырезали целый кусок. Важный кусок. Сердце. Цвета пропали. Осталась сепия. Без родины теперь он лишь Евгений. Сухой и мертвенный Евгений Маркин. Один из многих. Он потерял и свое истинное имя. Осталось лишь существование. Без цели, без мечты, без стремления. Истечение времени потеряло какой-либо смысл. Успеть бы сделать что? Коль жизнь – ничто, то смерть – спасенье? В последней больше сути, ибо освобождение… Сколько еще страдать, он не знал, но сильно надеялся, что недолго. Единственное, о чем жалел Евгений в тот миг, что не сможет проститься. С отцом. С матерью. С когда-то любимой женщиной. С дочерью, которую не знал. И с Белосветском! В чужбине без любви придется умирать. А это тяжко. Очень тяжко! Тут-то ему и открылись слова о тяге к малой Родине, брошенные поэтом Шуриком перед кончиной. Открылись во всей своей пугающей глубине, отчего хотелось выть.

«М-да-а-а, Евген, как ты докатился до такой жизни? Раньше у тебя имелось не все, но многое… Семья. Друзья. Любимая женщина. Машина. Какое-никакое, а дело. Стремление выбраться из ямы. Действительность не балует шансами, стоит хвататься, когда выдается такая возможность. Ты схватился, но не смог! Сдался! Живешь тут теперь в бытовке под старой лампочкой возле дома столичного буржуя, которого даже и не знаешь. А он тут будет огурцы с помидорами выращивать. Жарить шашлыки. Жарить баб. Изящный намек на грядущий вертеп! А ты отправишься строить очередную халупу для тех, у кого есть деньги. У тебя-то их нет. И уже никогда не будет. Хорошо, хоть такая крыша над головой, а не с решеткой. Умеешь ты вляпаться в историю. Вляпался, так вляпался. Дома теперь растет твоя дочь, которая даже не знает, кто ее папка. Дашка. Эх, Дашка-Дашка! Женщины – удивительные создания… В каждой из них что-то есть. Некая изюминка, что восхищает и влюбляет. Она же и убивает всю магию позже. Если б ее не было, все мужики б вымерли от скуки. Поди уж нового хахаля себе нашла. Просто тебе никто не говорит. Да и кто скажет-то? Родители, которым ты звонишь раз в год с левых телефонов, дабы обозначиться,