Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

А может, наоборот, пойдет вразрез с уже собранными материалами. И тогда… Тогда горе нам.

— Что вам известно об обвинениях?

— Ничего. Нам их не сообщили. — И, чуть тише: — И, полагаю, не сообщат.

— Зато связи проверить попросили. Значит, вам уже всё сообщили, Марсель Израилевич, просто в удобной форме.

Я вернулся к стойке в приёмной и перечитал шифровку в четвёртый раз, уже другими глазами.

Всё, что могло прозвучать как «арестов пока не надо», я вымарал. Не потому что струсил, а потому что такой абзац дошёл бы до Сталина, возможно, вырванным из контекста, и весь смысл сообщения свёлся бы к одному: Брежнев из Испании заступается за троцкистов. Зато другой вопрос я теперь расписал предельно подробно. Рассказ о том что иностранная разведка умеет прикрываться анархистами, пристёгивать посторонние фамилии к настоящей сети, делает это намеренно, и чтобы нас не запутали, проверять каждое имя нужно отдельно от общего дела.

Розенберг вышел следом и остановился в дверях.

— Сообщение пойдёт от имени полпредства?

— Нет, — сказал я. — От моего имени.

— Так ему поверят меньше.

— Так за него отвечу я один. Вам этого документа лучше не видеть, Марсель Израилевич.

Он кивнул с облегчением и тут же попросил нечто иное — ради чего, по-моему, и вышел следом.

— Тогда пусть из текста не будет видно, что об арестах вы узнали здесь.

— Не вопрос. Вот такая формулировка вас устроит?

— «По служебной линии в Мадриде» — это и есть я.

— Значит, напишу «стало известно». Хорошо?

Согласовав текст, прошел в шифровальное отделение — маленькую комнатку без окон на задах кабинета посла. Шифровальщик работал за единственным столом, а на полу вокруг стояли вкусно пахнущие сургучом опечатанные ящики с делами. Сразу почему-то вспомнилась почта.

— Пометьте, — сказал я. — «Особой срочности». «Лично товарищу Сталину».

Он записал.

— И третья. «Копий не делать».

Карандаш остановился.

— Товарищ армейский комиссар, у нас так не бывает. Копия остаётся всегда.

— С сегодняшнего дня — бывает.

Он не лишь пожал плечами: шифровальщику посольства я не начальник.

— Смотрите сюда. — терпеливо объяснил я. — Копия ляжет вот в такой, ящик пойдёт на грузовик, грузовик — на Валенсию по дороге, которую вчера бомбили дважды. Вы мне сохранность гарантируете? Я — не рискнул бы.

Он молчал.

— Давайте журнал. Пишу сам: копия не снята по устному распоряжению члена ЦК Брежнева, фамилия полностью, число. Спросят с вас — предъявите мою подпись.

Он уже заканчивал шифровать, как за стеной раздались взрывы. Ударило близко, так что на потолке качнулась, а потом погасла лампа, и вместе с ней встал радиоаппарат. Секунды три было совершенно темно. Потом в углу зажужжало, загорелось аварийное освещение, тусклое и жёлтое, от которого лица у всех выглядели нездорово-бледными.

— Связь восстановлена?

— Держится. Пока держится.

— Передавайте быстрее!

Он начал передавать. Я стоял рядом и слушал, как за окном на западе работает артиллерия — ровно, без пауз, по одному и тому же квадрату.

В дверях появился дежурный.

— Леонид Ильич. Танкисты приехали! Говорит, есть потери и вопросы, которые по телефону задавать не стоит!

* * *

За последние дни фронт сильно сдвинулся к городу, проходя по его окраинам, и отряд майора Грейзе, — человека, в СССР более известного под другим своим псевдонимом — Поль Матисович Арман — стоял теперь прямо в Мадриде. Мы с водителем и Рыбалко приехали на ремонтную площадку на пустыре за железнодорожной веткой.

Первое, что я там увидел, — это танки под сетями, натянутыми на телеграфные столбы. Простые линейные Т-26 с многочисленными отметинами от пуль. Арман шёл мне навстречу от крайней машины, на ходу вытирая руки. Пока он шел, я разглядел его как следует. Невысокий, жилистый, левое ухо заклеено пластырем, под глазами чернота в три слоя. Похоже, за неделю этот человек спал в сумме часов десять, и все десять — сидя в танке.

— Товарищ армейский комиссар, докладываю. Двадцать девятого октября рота в составе пятнадцати машин…

— Начнем не с этого. — Я огляделся. — Карта есть?

Карту принесли и придавили по углам гаечными ключами к ящику с запчастями. Синим на ней шло шоссе на Сесенью, красным — предполагаемые позиции.

— Показывайте по порядку. Где были вы, где — пехота, что с артиллерией.

Дальше час мы восстанавливали бой по минутам, и с каждой минутой картина становилась безрадостнее.

Сразу выяснилось, что танки подчинялись одному командованию, испанская пехота — другому, артиллерия — собственному штабу, который в то утро вообще не знал, что танки пойдут в рейд. Радиосвязи между ними не было, единой таблицы сигналов не существовало, офицеров связи не назначали. Тут это не принято.

Три рода войск на одном шоссе, и ни один не знает, чем заняты двое других!

С этого вопроса я и начал беседу.

— То есть вызвать огонь или доложить старшему вы не могли.

— Я мог послать связного на мотоцикле, — сказал Арман. — Я его и послал. Он вернулся через два часа.

— Куда вы к тому времени ушли?

— На двенадцать километров.

Мы с Рыбалко переглянулись. Более яркой демонстрации немощи вооруженных сил, не имеющих нормальной связи, трудно себе представить.

Затем Арман рассказал, как их танки пошли в бой. Преодолели окопы франкистов, зашли в тыл. Испанская пехота за ними попросту не пошла. А связи с пехотным командиром не было.

— Хорошо. В какой момент вы поняли, что пехота за вами не идёт?

Он не ответил.

— Поль Матисович. По карте!

Он взял карандаш, подержал его и поставил точку километрах в двух не доходя до города.

— Здесь.

— То есть до входа в Сесенью?

— До входа.

— И пошли дальше.

— Да, пошёл. — Их артиллерия замолчала, они дрогнули, дорога была открыта. Останови я группу — за час они восстановили бы оборону, и завтра пришлось бы делать всё то же самое.

— Возможно, вы правы…

— Но записать вы это заставите.

— Заставлю.

Вот тут он завёлся.

— Послушайте, товарищ из Москвы. Мы