Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

— Ну что вы горячитесь, Поль Матисович! — попытался урезонить его Рыбалко.

— Мы тут взрослые люди. Я прекрасно понимаю, зачем в часть с потерями приезжает человек с такими полномочиями!

С трудом удалось его успокоить, и Арман продолжил рассказ. Оказалось, у противника дела с коммуникациями тоже обстояли «не очень». В ближайшем вражеском тылу не знали, что у них на фронте случился прорыв: оказавшись в городке Сесенья, Арман увидел марокканских всадников, совершенно не ожидавших тут республиканских танков.

— И что вы сделали?

— Закрыл люк и пошел в бой!

Про то, что было дальше, он говорил с какой-то болью в глазах. Конница в узких улочках, которую давят танки и расстреливают пулеметы. Лошади вставшие на дыбы, сброшенные седоки, раздавленные гусеницами, эскадроны, зажатые на узких улочках так, что деться им некуда.

— Из любого честного отчёта, — сказал он под конец, — можно сделать обвинительное заключение. Достаточно взять одну строчку.

— Знаю. Именно поэтому я его составляю вместе с вами.

— А что вы напишете?

— Что отчёт составлен по моему требованию и уходит с моим заключением. Что экипажи выполнили задачу, а причина потерь лежит вне роты. — Я подождал. — Но строчку про то, что вы продолжили движение, зная об отсутствии пехоты, вы напишете сами. Своей рукой.

— Зачем?

— Затем, что через полгода другой командир на другом шоссе решит ровно так же. И если этой строчки не будет, он потеряет не три машины, а тридцать. А если будет, кто-нибудь успеет прокричать ему в спину.

Арман потёр заклеенное ухо.

— Хорошо. Но тогда в документе будет и всё остальное. Состояние пехоты. Отсутствие общего командования. И что я не мог вызвать ни одного орудия.

— Всё до последней буквы.

Мы пошли вдоль машин. Двенадцать из пятнадцати вернулись своим ходом — счёт редкий, гордился он по праву. Только доехать и быть на ходу — разные вещи: доехали двенадцать, ездили две.

Ближняя была обгоревшая: корма, жалюзи моторного отделения и всё вокруг — чёрная корка с потёками. Гарью тянуло до сих пор.

— Бутылки с зажигательной смесью, — пояснил Арман. — Винтовка нас не берёт, граната тоже. Вот они и придумали: бензин, тряпка в горлышко, кидают сверху, с балкона. Попадает на жалюзи, затекает внутрь, на мотор.

— Экипаж?

— Мехвод сгорел. Двое вылезли.

Один из этих двоих уехал час назад на той самой машине, которую я у Армана отобрал.

Затем я обошёл корму. Огнетушитель висел на своём месте, снаружи, у левого борта. Пустой.

— Один на танк?

— Один. И тот трёхлитровый.

Три литра пенной смеси на целый танк! Убожество!

Кивнув Рыбалко, приказал:

— Павел Семенович, записываем: усилить защиту радиаторной решётки и внутреннее пожаротушение. Не «рассмотреть возможность», а взять и сделать! Самое дешёвое из всего, что мы сегодня насчитаем, и единственное, что спасет жизни.

У стены ремонтник сращивал трос — чужой, свитый не по-нашему, он расползался в руках.

— Третий раз вяжу, — сказал ремонтник, не поднимая головы. — На рынке брали. Это верёвка, а не трос.

— Штатных не хватает, — сказал Арман. — Покупаем что попало. Тягачей нет ни одного. Буксируем танк танком.

— А ту машину, что осталась за Сесеньей?

— Три километра за городом, ходовая разбита, остальное целое. Тащить её танком через город — это встать и стоять, пока в тебя кидают бутылки. Я приказал бросить — с вызовом в голосе закончил он.

— Правильно сделали. Пишите, Павел Семенович: бои под Мадридом показали необходимость штатного ремонтно-эвакуационное подразделения со специализированной техникой.

Рыбалко добросовестно записывал. Все мы умалчивали, что одна единственная стычка пятнадцати танков совсем не может гордо называться «бои под Мадридом» — для верной статистики слишком мала выборка. Но я-то знал, что это правда. А Рыбалко тактично помалкивал.

Следующий Т-26 стоял с пробоиной в правом борту, чуть выше катка, — аккуратной, с вывернутыми наружу краями. Палец входил свободно.

— Противотанковое орудие, метров с трёхсот, — сказал Арман.

— Что именно?

— Видимо, французская «Марианна». Двадцать пять миллиметров калибр, очень легкая. Прячут прямо в окопе, так что артобстрелом ее трудно взять. Внезапно выкатывают и бьют в упор. Броню наших танков она пробивает метров с пятисот.

«Марианна» — занес я в память. Судя по всему, эта французская шука представляла собой нечто среднее между противотанковым орудием и ПТР.

— А ваша сорокопятка? Как показала себя в бою?

— Танковая пушка хороша. Итальянские танкетки «Ансальдо» мы вскрываем как консервную банку. Осадчий вообще одного столкнул с обрыва, просто наехал и спихнул.

Рассматривая танк, я залез на корпус, заглянул в башню. Вытащил из укладки осколочный снаряд. Он весь помещался в ладони, взрывчатки в нём — с папиросную пачку.

— Из этого вы били по дому?

— Из этого. Семь штук в окно второго этажа. Пулемёт замолчал на минуту и заработал снова.

Понятно. Броню такая штука берёт прекрасно, а мешок с песком не берёт. И пулемёт за этим мешком положил пехоту, которая за Арманом не пошла.

— Ещё пункт, — сказал я, возвращая снаряд обратно. — Отдельная машина огневой поддержки. Ходовая та же, орудие — мощнее, миллиметров семьдесят шесть. Один такой танк на роту — и вы бы Сесенью прошли без потерь.

— Такой машины нет.

— Ходовая есть, орудие есть, башню начертят. Пишите: требование роты, которая брала город.

Пока говорил, с меня успело сойти семь потов. В башне было жарко и тесно, как в бочке, под ногами перекатывались невыгребенные гильзы. Я сел на командирское место, взялся за маховики, приложился к прицелу. В прицеле были ящик с запчастями и сапоги ремонтника. Больше ничего. А чтобы высунуться в люк, пришлось бросить оба маховика: третьей руки у меня нет.

— Поль Матисович, кто у вас в танке наводит орудие?

— Я, — сказал он снизу.

— А кто командует ротой?

— Тоже я.

— А кто наблюдает за полем?

Он усмехнулся — устало и криво.

— Вы уже поняли.

— Я понял. Хочу, чтобы это было написано вашей рукой, а не моей: пока командир стреляет, рота не управляется никем.

— И что с этим делать?

— Разгружать. Наводчика