Горизонталь - Виталий Штольман
Утром следующего дня Виталю на вокзал приехал провожать Санёчек, Беляй и половина таксопарка. Пели песни, пили, качали вагон, задержали отправление поезда, но все-таки отпустили писателя на родину, наполненного историями и желанием творить. Усадив свое бренное тело в плацкарте, Штольман понял, что в путешествии его впечатляет не ключевые точки, а сам путь. В соседней плацкарте громкоголосо заревел грудной ребенок, обозначивший мотив для всего путешествия. Виталя отправился восвояси, а Кольцов же снова загудел на три дня, отчего женушка – нет, не развелась с ним – поколотила старой семейной реликвией, чугунной сковородкой. Так началась его несчастливая семейная жизнь.
Долго играть роль примерного отца он не мог, сил не хватало, в какой-то момент дети казались ему невыносимыми, каждый их звук, будь то писк, смех или что-то еще, ему хотелось просто бежать, бежать без оглядки. Именно в такие моменты понимаешь цену тишины. Так и жил он на два дома. Личное пространство воплоти. Отец на выходные. Отец по настроению. Семья – это для крепких духом, для тех, кто отрекся от тишины во благо будущих поколений своего рода. Быть стоящим отцом – подвиг. Подвиг, который Кольцов совершить ни в силах, ни в желании. Он, будто пес, постоянно срывающийся с цепи и возвращающийся, лишь нагулявшись. От жены – к матери, от матери – к жене. Арендный батя. Хотя и решился усыновить Володьку и Шурку, но не по большой любви, а корысти ради. Эвелина гневалась, но прощала. У матери не было выбора. Сынка был ее крестом, который она несла, несмотря ни на что. Рано или поздно двери пред его наглой мордой все же открывались, но на месте усидеть он долго не мог. Синдром таксиста – нужно куда-то постоянно перемещаться. И доперемещался, убрав в столб свою ласточку, уснув за рулем. Да еще так, что кольца «ауди» разлетелись в разные стороны.
Как человек деловой, Санёчек решил не сдаваться, отчего нашел себе «гранту» под выкуп. Вполне себе приемлемая схема. Отдаешь хозяину мзду шесть раз в неделю – и через пару лет тачка твоя. Да, дороже в полтора раза! А куда деваться? С такими долгами никогда машину не купишь. Кольцов размышлял о том, что со временем починит «селедку» и так же сдаст ее кому-нибудь, надо ж расширяться, у него ж теперь куча детей как-никак, да и мать уже немолодая, что ж он – не мужик, что ль? Был в его схеме маленький промах – ему нужно было спать, а спать было дорого: за тачку отдай, Вике алименты отдай, Эвелинке на детей отдай, в таксопарк оброк отдай, всем отдай, а себе кукиш с маслом. А еще ж и разгонять организм надо – Санёчек юзал и работал на износ шесть дней в неделю, а на седьмой – страшно пил и юзал. Так и жили. Шаткая конструкция его души держалась на тоненькой ниточке, и рано или поздно она должна была оборваться.
В свои очередные бомбейские каникулы, когда душа отдыхала от жены, Санёчек подъехал к дому со смены. Спать хотелось невыносимо. Восемнадцать часов он не вылезал из-под баранки. Жизнь заставляла крутиться. Но сейчас было лишь одно желание – уронить свое туловище в горизонтальное положение и отправиться в гости к Морфею. Надо только успокоить Зефира, который что-то развылся. Старый уж, дурной. Чего ж с него взять-то?
– Зефир-Зефир! Братишка, чего воешь? Иди сюда! На цепь тебя посажу! Зефи-и-и-ир! – оказалось, что собака выла в доме. – Ма-а-а-а-ам, ну пни ты его, чего он орет, спать мне надо!
Санёчек зашел на кухню, и его будто молнией шарахнуло. У плиты на боку лежала мать, а рядом протяжно завывал пес. Сын бросился к ней и приложился ухом к ее груди. Сердца слышно не было. Повернув родную на спину, сын начал двумя руками импульсивно давить на грудь. В сериалах так возвращали к жизни. Что конкретно делать – он не знал, но продолжал, периодически слушая биение. Его не было.
– Мама-мама! Ну ты чего! Вставай!
На плите закипел борщ и пошел через край. Санёчек выключил газ и снял кастрюлю с плиты. Обжег пальцы, но боль эта лишь вернула его в чувство. Только сейчас он осознал, что матери больше нет. Вернее, вот она. Пред ним. Нет жизни в ней. Тепло уходило из ее тела, а в глазах – смертельная пустота. Холодный и мертвый взгляд.
– Эх, мама-мама, на кого ж ты меня оставила? – вздохнул Кольцов, закрыв ее очи рукой. – На эту, шоль? Э-э-э-эх!
Зефир выдохся и лег под бок Клавдии Петровны, трагично поскуливая.
Санёчек вышел во двор и сел на лавочку. Закурил.
– Клавка-а-а-а, – открывая калитку, громогласно обозначила свое присутствие Зойка-соседка. – Я тебе тут молока… Ой, Сашка, держи бидон, отнеси матери, я тут подожду, устала чего-то. Пока корову сеном накорми, пока за ней вычисти, подоить еще ж надо. Сашка, чего сидишь мечтаешь? Долго ждать буду?
– А вы лучше присядьте, теть Зой, раз устали! – глядя на нее как-то отстраненно, произнес Кольцов. – Жизнь такая штука, проносится перед глазами, а потом бац – и все, конец фильма.
– Ты пьяный, шоль, скотина? Время десять утра, а он уж лизнул. Побереги мать! В могилу ее сведешь, ирод!
– Уже…
– Чего?
– Свел…
– Ты чего такое говоришь, ирод?
– Померла она, говорю, теть