Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
— Я сказала «да», — тихо и твёрдо произнесла она.
У Сани лицо стало такое, что женщина, выходившая из ветаптеки с кошачьей переноской, обошла его стороной.
— И я сказала его от неожиданности, — продолжала Ксюша, не давая ему вставить слово. — Ты прав. Ты стоял такой, и Кувалда на поводке, и Света в окне, и мамино платье, я в нём себя первый раз в жизни видела красивой. И ты говоришь. И я сказала «да», потому что… потому что как ещё? А потом шла домой в этом платье и думала, Ксюша, ты что наделала, вы же даже ни одной недели под одной крышей не прожили, если не считать дежурств в клинике. Я всю ночь не спала. Я думала, что ты понял, что я сказала «да», испугался и сбежал. А ты, оказывается, не расслышал.
— Кувалда, — Саня беспомощно мотнул головой на минивэн. — Ксюх, я…
— Подожди. Я ещё не всё. — Ксюша вдохнула. — Я тебя люблю. Это я не от неожиданности. Это я давно.
Саня открыл рот, закрыл и шагнул к ней через мешок. Мешок он задел ногой, тот завалился набок, и по тротуару покатилось несколько круглых гранул.
— Я тебя тоже, — сказал он. — Ксюх, я тебя тоже, ещё с того раза, когда ты мне пощёчину дала, помнишь, в самом начале. Я тогда подумал, вот это женщина. Я, может, поэтому и сболтнул. Оно у меня давно лежало, а тут вылетело.
Ксюша коротко, сквозь нос засмеялась и уткнулась лбом ему в куртку. Саня обнял её обеими руками, неловко, будто боялся помять, а потом перестал бояться.
Они целовались у ветаптеки на Кондратьевском, на виду у остановки, и из открытой боковой двери минивэна, положив морду на порог, на них смотрел Кувалда.
Потом Ксюша отстранилась, поправила очки, которые съехали набок, и снизу вверх посмотрела на Саню.
— Сань, — позвала она. — Давай не будем сразу жениться.
У Сани опять стало то же лицо.
— Ты ж сказала «да».
— И не забираю, — Ксюша взяла его за руку. — Давай для начала поживём вместе. Ты ко мне, у меня места хватит, Кувалде в прихожей нравится. Узнаешь, где у меня чайник. Узнаем, кто из нас храпит. А свадьба пусть подождёт. Никуда она от нас не денется.
Саня подумал. Было видно, что он думает, потому что у него шевелились брови.
— Может ты ко мне? — уточнил Саня.
— Нет, Шестаков, — помотала головой Ксюша. — Я так не могу. Не надо на меня давить.
— А Кувалда? — спросил он.
— Кувалда уже у меня живёт. Со вчерашнего дня. Он не жаловался.
— А минивэн?
— Минивэн во дворе поставишь. Он в нём всё равно спит больше, чем в прихожей.
Саня посмотрел на минивэн, на Кувалду в дверях и на мешок, лежащий на боку.
— Ладно, — сдался он. — Уговорила. Только чур я посуду мою, а ты не трогаешь, а то ты её бьёшь.
— Я не бью!
— Ксюх. Ты в клинике за полгода четыре мензурки разбила. Я считал.
Ксюша хотела возразить, но он уже нагнулся за мешком, и она, вздохнув, тоже нагнулась, собирать раскатившиеся по тротуару гранулы. Она складывала их в горсть, аккуратно, по одной, как в клинике собирала рассыпанные таблетки. Саня, глядя на это, перестал собирать и просто смотрел.
Ксюша написала Олесе только вечером. До вечера они перевозили к Ксюше Санины вещи, которых набрался один пакет и коробка с инструментами, и спорили, куда ставить коробку. Потом сидели на кухне, где Саня с третьей попытки нашёл чайник. Тогда Ксюша и вспомнила про Олесю. Она написала коротко, потому что пока не знала, как рассказать остальное.
«Нашёлся. Всё хорошо. Потом расскажу».
* * *Оставшееся время мы ничего не делали.
То есть я дважды в день ездил к Тимофееву, утром и вечером, смотрел волчицу и молодых и вечером в субботу позвонил Марату: лапа без отёка, ест, двое молодых подходят к миске при людях, третий пока нет. Марат выслушал и сказал «понял, доктор», и больше ничего.
Остальное время мы с Олесей спали до девяти, ели Жаннины блины и ходили к Ладоге смотреть на воду. Максим показал мне, где у них ловится окунь, и ни одного не поймал. Медоед на второй день начал вылезать из будки и ходить по двору, держась ближе к Олесе.
В субботу Тамара принесла дочкино платье, нежно-голубое, с оборкой, и оставила Олесе «на потом». Олеся поблагодарила её так серьёзно, что Тамара прослезилась. Платье Олеся повесила в шкаф у Жанны, и, по-моему, Жанна туда потом ходила на него смотреть.
Сане я позвонил в тот же вечер, когда пришло Ксюшино сообщение. Саня взял трубку на первом гудке и сказал, что всё расскажет, когда я приеду, а сейчас он занят, потому что ищет у Ксюши в квартире, куда поставить коробку с инструментами. Судя по голосу, это была самая счастливая коробка на свете.
Мы собирались ехать в понедельник утром.
Вещей у нас было немного, а зверей было двое, и ещё один, которого мы оставляли. С ним и вышла заминка.
Жанна вынесла к будке миску творога и ложку, присела на корточки и протянула ложку медоеду, как это делала Олеся. Медоед посмотрел на ложку, на Жанну и отвернулся к стенке будки.
— Ешь, — велела Жанна.
Медоед не ел.
— Ну, ешь же, — Жанна протянула ложку ближе. — Я ж тебе не чужая. Я тебе будку дала. Я тебя в бане держала.
Медоед развернулся к ней задом.
Жанна посмотрела на меня.
— Миша, вы ж его шили, — она не опускала ложку. — Чего он?
— Я ему за три дня всё перепробовал, Жанна, от варёной курицы до кефира с мёдом, — я развёл руками. — Ни крошки у меня не взял, а знает он меня дольше всех. Почему Олеся и почему белое, я вам не скажу. Он же не объясняет.
— Подождите, — остановила её Олеся.
Она сняла с себя серую вязаную кофту, в которой ходила все эти дни, свернула её и положила в будку, на телогрейку, рядом с медоедом. Медоед повернул голову, обнюхал кофту и подтолкнув под себя рукав, на неё лёг.
— Пусть пахнет, — объяснила Олеся. — Может, он с запахом будет брать.
Пуховик, сидевший у крыльца, увидел, что Олеся кладёт свою вещь в чужую будку, и поднялся. Он подошёл к будке, просунул голову внутрь, ухватил кофту зубами за край и потянул на себя. Медоед вцепился в рукав. Кофта