Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
— Михаил, — я пожал руку. Ладонь у него была сухая и жёсткая. — Спасибо, что приехали сегодня.
— Сестра сказала, что если я сегодня не приеду, она меня в субботу на свадьбу не пустит, — Марат отпустил мою руку. — А я не понял, чья свадьба. Ваша?
— Это долгая история, — отмахнулся я.
— Сестра мне её уже рассказала, — сказал Марат. — Три раза, все три по-разному. Показывайте зверя.
Он открыл прицеп. Собаки вышли по одной и по команде встали у его ноги: две гончие, рыжие с чёрными чепраками, и старая лайка с седой мордой. Все три были ухоженные, с хорошей мускулатурой. Лайка прихрамывала на правую переднюю, совсем чуть-чуть, так, как хромают старые собаки, которым уже никто не делает замечаний.
Мы прошли во двор. Марат шёл к будке, собаки шли за ним.
Шагах в пяти от будки собаки сели. Все три, разом, без команды. Гончие прижали уши, лайка опустила голову и отвернулась, глядя куда-то на забор. Марат остановился и посмотрел на них.
— Это что? — спросил он у собак.
Собаки сидели и не двигались. Из будки, медленно, высунулась седая полоса, за ней чёрная морда с маленькими круглыми ушами. Медоед посмотрел на собак, на Марата и на меня. Собаки в ответ посмотрели на забор.
— Понятно, — протянул Марат. — Барсучья порода.
— Эфирный медоед, — сказал я. — Самец, взрослый. Можете браслетом, он сейчас спокойный.
Марат вытянул руку с браслетом, не подходя ближе. Над запястьем развернулось окно.
[Вид: Эфирный медоед — Класс: Пет — Ядро: Уровень 3 — Сила 44 / Ловкость 29 / Живучесть 67 / Энергия 12 — Состояние: удовлетворительное, заживающие раны]
— Пет, — прочитал Марат. — Третий уровень. Значит, был чей-то. Чип?
— Чипа нет. Ошейник был, по шерсти видно, полоса на шее. Пришёл из леса с огнестрельными ранами, я его зашивал. Документов никаких. Хозяина никто не знает.
— А сейчас чей?
— Мой, — признал я. — Я его взял под свою ответственность, при свидетелях, по лицензии клиники.
— Акт есть?
Акта не было. Я обещал его написать ещё в тот день, когда медоед лежал в бане на телогрейке, и с тех пор было то болото, то волки, то Тамара.
— Нет, — я почесал затылок. — Обещал составить и не составил. Сейчас составлю.
Марат посмотрел на меня долгим взглядом, и я приготовился к лекции, которую сам бы прочитал в его положении. Лекции не было.
— Хорошо, что сказали, — Марат кивнул на дом. — Пишите. Я подожду. Свидетели подпишут, а я посмотрю. Мне это не по службе надо, по службе я тут ничего не вижу, я к сестре в гости приехал. Но раз уж смотрю, пусть будет как положено.
Жанна принесла из дома школьную тетрадь, оставшуюся от Максима, и ручку. Я сел на крыльцо и написал акт: что, где, когда, в каком состоянии, с какими ранами, что сделано, под чью ответственность. Я писал разборчиво и крупно, как пишут в журнале, когда знают, что журнал будет читать проверка. Олеся стояла рядом и смотрела через плечо.
Медоед за это время вылез из будки целиком и сел на пороге. Он смотрел на Олесю. Олеся, заметив это, вздохнула, сходила в дом и вернулась с миской творога и ложкой.
— Ужин, — сказала она медоеду. — Третья смена, внеплановая.
Медоед взял с ложки. Марат смотрел на это, приподняв брови.
— Только у неё ест, — не отрываясь от акта, объяснил я. — И только творог. У Жанны не берёт, у меня тоже. Я не знаю почему. Я фамтех, а в звериной душе Олеся разбирается лучше меня.
— У меня лайка такая же, — хмыкнул Марат. — Двенадцать лет, ест только у жены.
Пуховик, который весь день пролежал у будки, перебрался к Олесиным ногам и улёгся, обняв лапой её кроссовок. На гончих он ни разу не посмотрел. Гончие на него смотрели и вздрагивали, когда у него по шерсти пробегал иней.
«…этот новый… пахнет псами… но хороший… мой человек ему верит…»
Я дописал акт и расписался. Жанна медленно расписалась под «свидетели», большими буквами. Олеся поставила миску на ступеньку и тоже расписалась. Марат взял тетрадь, прочитал от начала до конца, шевеля губами, и вернул мне.
— Нормально, — одобрил он. — Зашивали хорошо?
— Старался. Спасибо он мне за это не сказал, но и пальцев не отнял, так что мы в расчёте.
— Видно, — Марат кивнул на медоеда. — Он на вас не рычит.
Тамара, которая всё это время стояла у калитки и рекордно долго для себя молчала, не выдержала.
— Марат, — позвала она. — А ты ж про Тимофеевских спроси. Я ж тебе говорила.
Марат повернулся к ней, потом ко мне.
— Сестра говорит, — сказал он, — что у Тимофеева во дворе собаки на передержке. Доктор их утром на машине отвозил. Она говорит, серая, худая, на одеяле несли, хромая. И что Тимофеев зимой стрелял в округе по разрешению. Так что за собаки, доктор?
Олеся перестала дышать у меня за спиной. Жанна у крыльца сложила руки на переднике.
Можно было соврать. Тамара волков близко не видела, а Марат ей, похоже, верил через раз. Только Марат стоял и смотрел на меня так же, как когда спрашивал про акт, и я подумал, что если совру сейчас, то и акт мой в его глазах стоит ровно столько, сколько школьная тетрадь, на которой он написан.
— Волки, — сказал я. — Сумеречные. Охранный вид. Волчица хромая, на передней лапе старая культя от капкана, и трое молодых, без родителей. Тимофеев сам вызвался их выходить, у себя во дворе, на своём мясе. Я их лечу. А отвёз я волчицу сегодня утром, хотя по уму надо было ещё четыре дня ждать, потому что вчера узнал, что вы приедете.
Марат помолчал.
— То есть от меня прятали, — уточнил он.
— Было дело, — я не стал спорить. — Вчера вечером. А сегодня утром понял, что вы всё равно узнаете. Лучше от меня, чем от Тамары Петровны, при всей деревне, в субботу.
Тамара открыла рот и закрыла.
— Покажите, — Марат уже шёл к калитке.
До Тимофеева мы доехали на «Ниве». Собаки остались в прицепе. Тимофеев-старший вышел к воротам, увидел форменную куртку и снял шапку. Шапку он так и мял в руках всё то время, что мы там были, и не сказал ни слова. Сын за его спиной смотрел в землю.
В сарае Марат