Против ветра - Анна Джейн

Ника похолодела, едва только представив, что с сестренкой что-то случилось. Может, Саша что-то хочет сделать ей? Но нет, Дионов не такой!

– Я сбегаю посмотрю.

Рука ее потянулась к двери, но Кларский перехватил ее.

– Сиди здесь, – велел Никита. – Сам посмотрю, что там.

«Черт, одни проблемы», – подумал он, точно зная, что сейчас заявит Карлова.

– Нет, я с тобой, – замотала она головой, подтверждая его догадку.

– Я же сказал, сиди тут, – рявкнул Ник.

– Но…

– Без но. Я сказал: ты останешься тут. Тут.

– Но там моя сестра кричит!

Кларский глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь держать себя в руках.

– Она – а ты сама не уверена, твоя это сестра или нет – кричит там, а ты меня задерживаешь здесь своим детским поведением. Ника, просто сиди тут и не высовывайся. Если с твоей сестрой что-то случилось, я помогу ей. Но прошу тебя, не усложняй ничего сейчас. Слушай меня.

– Хорошо, – кивнула испуганная Ника. – Хорошо, я буду тут.

– Обещаешь?

– Обещаю, – пришлось сказать той.

– Я скажу тебе одну вещь. Запомни ее.

Нике показалось почему-то, что сейчас он скажет что-то вроде: «Я люблю тебя», но Кларский произнес:

– Если меня не будет дольше пяти минут, уходи отсюда и иди к КПП. Поняла меня?

Он говорил спокойно. Уже потом, размышляя над этой пугающей ситуацией, Ника поняла, что Кларский говорил все это таким тоном не потому, что подобные ситуации были для него привычными, и сам он – черствым и плохим, а потому, что не хотел напугать ее.

Лицо у Ники вытянулось. Вроде еще совсем недавно, казалось бы, пару мгновений назад, все было хорошо, а сейчас, после криков и слов Никиты, вдруг стало очень плохо.

Раздался вопль – резко оборванный, как будто кричащей девушке заткнули рот. От непонятного, нахлынувшего прибрежной волной страха Ника задышала чаще.

– Поняла? – вновь спросил ее Никита совершенно спокойно и серьезно.

– Поняла…

– Славно. Сиди тут.

Никита взглянул на свою девушку и ободряюще ей улыбнулся, а после вышел из машины. Ловко подтянулся, перелез через забор и скрылся из виду.

Он тихо проник в дом через открытое окно небольшой комнаты – распахнутая входная дверь Кларского очень насторожила. У него было особое чутье на опасность, и сейчас Никита явственно ощущал: что-то не так. В воздухе словно витал запах крови – очень тонкий, почти неуловимый. Вскоре Никита очутился в коридоре, ведущем из комнаты в холл. Судя по голосам в холле, их было трое: двое мужчин и одна женщина, молодая, младше Ники. С ней делали что-то такое, от чего она рыдала и просила прекратить. Ник на секунду выглянул из коридора и понял, что девушке ломали пальцы.

– Ты так и не хочешь, чтобы я наказал твоего дружка? Что ж, хорошо. Третий пальчик, Василиса, – возбужденно-радостно произнес незнакомый парень.

Несмотря на худобу, парень показался Никите опасным противником. Нику не нравились его движения, его голос, а когда Кларский увидел его глаза, то тотчас зафиксировал где-то на задворках подсознания: они ему тоже не нравятся.

Ник нахмурился. Он не был чересчур жалостливым типом, но не стал бы издеваться над беззащитной женщиной, как бы пафосно-принципиально это ни звучало. Если бы она несла ему угрозу – только тогда бы применил силу, но не в его природе было наслаждаться чужой болью.

Кларский вытащил заряженный по пути пистолет – не зря он чистил его утром.

– Не надо, пожалуйста, – прошептала девушка.

Третий участник сцены – избитый Дионов. Он был привязан к стулу, который стоял напротив коридора, где притаился, словно хищник, Кларский. Дионов что-то глухо прокричал. Увы, но помочь рыдающей хорошенькой светловолосой девушке, над которой издевались, он не мог. Он даже кричать нормально не мог из-за кляпа.

Внезапно Александр заметил Никиту. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза.

«Помоги», – сказал беззвучно Саша. В этой ситуации, когда он мог лишиться жизни и потерять другого человека, он совершенно забыл о том, что ненавидит Никки, что тот много лет раздражал его одним своим существованием, забрал через брата свободу и уважение отца, утащил за собой его невесту. Дионов просто просил о помощи, зная, что не справится. И не стыдился этого.

«Помогу», – согласился Ник. Героем он не был, но и уйти не мог. Кларский не стал ждать, пока ненормальный, который нежно гладил зажмурившуюся жертву по личику, сломает ей третий палец или сделает что-то еще куда более жуткое.

Жертва отдаленно напоминала Нику – была такой же милой, только совсем юной.

Никита беззвучно очутился за спиной согнувшегося к Марте палача и сделал то, чему его в свое время обучил родной брат. Точным и скупым движением пережал сонную артерию на обеих сторонах шеи Алмазова. Тот даже толком не сопротивлялся: почти мгновенно обмяк – прошло не более трех секунд. Ник со знанием дела подержал его еще три секунды, убедившись, что противник не симулирует, и ослабил захват.

Андрею Марту всегда нравились игры с удушением, а артерии он особо чтил за эффектность и эффективность. Наверное, он хотел, чтобы младший брат оценил всю красоту этого нехитрого трюка, а потому однажды, когда Ник учился курсе на втором, Андрей просто-напросто заставил его отрабатывать этот прием.

Ник прекрасно усвоил урок. И пусть его выход выглядел не слишком впечатляющим, без лишних громких слов и ярких жестов, но способ был действенным и самым безопасным – для девчонки, которую псих держал в своих руках.

Его нужно было устранить.

Марта резко распахнула глаза. Если Дионов смотрел на светловолосого сероглазого парня с удивленным облегчением, словно и не верил, что их спасает тот самый Никки Кларский, то Марта – с безразличием.

От боли и шока она не понимала, где находится. День сейчас или ночь, сон или явь.

Пока Олег находился в бессознательном состоянии, Ник грубо, но умело и быстро завязал его руки и ноги длинным куском веревки, что змеей валялась у погасшего камина. Сделал он это вовремя – Алмазов почти через минуту пришел в себя. Его словно током ударило, и Олег вздрогнул всем телом.

– Не дергайся, – бросил Никита, затягивая крепче последний узел.

После он обыскал его и нашел нож в кармане.

Олег, лежа на полу, с заведенными за спину связанными руками и ногами, так уставился на Кларского, неестественно изогнув шею, что тот точно понял, насколько плохи светлые, похожие на мутную застоявшуюся воду, глаза – они не принадлежали человеку, находящемуся в здравом уме и в твердой памяти.

Алмазов пребывал в ступоре. Он не ожидал, что кто-то ворвется в этот коттедж с оружием и помешает ему творить священную месть – она стала для него этаким черным заменителем искусства и творчества, – а потому даже растерялся. Но растерянность длилась недолго и сменилась бешенством. Его колотило от