Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
— Ну! — Тамара вскинула рюмку. — За молодых!
Все выпили. Я тоже выпил, потому что жених, который не пьёт за собственное сватовство, вызвал бы у Тамары больше вопросов, чем барсучья собака. Самогон у Георгия Иваныча был крепкий, на чём-то травяном, и пошёл по горлу так, что я закашлялся.
— Ой, горько! — обрадовалась Тамара.
— Тамара Петровна, это же не свадьба ещё, — Олеся улыбнулась ей самой ласковой из своих улыбок. — Это сватовство. На сватовстве не горько.
— А, ну да, ну да, — спохватилась Тамара. — Я забежала вперёд. А как познакомились-то? Расскажите! Я так люблю, когда рассказывают.
Я посмотрел на Олесю. Олеся посмотрела на меня. Мне стало ясно, что рассказывать будет она, и что мне это не понравится.
— Он у меня в доме зверя лечил, — сказала Олеся. — У брата. Пришёл, весь в халате, серьёзный. Я ему чай налила, а он мне за чаем полчаса рассказывал, какие бывают глисты у кошек. С картинками. На телефоне показывал.
— Ой! — Тамара прижала ладонь к груди. — Романтично как!
— Очень, — сказала Олеся. — Я тогда сразу поняла: этот не пропадёт. Если человек про глистов за чаем может полчаса, он и про любовь когда-нибудь сможет. Надо только подождать.
Ничего этого не было. Познакомились мы в кафе «У Марины», Олеся там работала официанткой, и про глистов за чаем я ей никогда не рассказывал. Олеся выдумывала на ходу и, судя по тому, как она на меня поглядывала, нарочно выбрала историю, в которой жених выйдет посмешнее.
У плиты Жанна отвернулась к окну, и плечи у неё затряслись. Георгий Иваныч жевал сало и не поднимал глаз от тарелки. Я взял кусок пирога и откусил побольше, чтобы занять рот.
Пуховик лежал под столом. Он забрался туда, как только мы сели, и улёгся у моих ног, но Тамара сидела рядом со мной, а под столом места было мало. Пуховик вытянулся во всю длину. Я почувствовал, как от него потянуло холодом по полу. Холод полз по половицам в сторону Тамариных ног.
— Ой, — Тамара поёжилась и поджала ноги. — Жанночка, у тебя дует, что ли? Ноги как во льду.
— Дует, — не оборачиваясь, сказала Жанна. — Пол старый.
— Ты бы утеплила. Ой, прямо ледышки.
Я наклонился под стол и посмотрел Пуховику в глаза.
«…тёплый человек… моё… она близко… холодно ей будет…»
— Пуховик, — сказал я шёпотом. — Перестань. Это не наш враг.
«…твоё… берегу…»
Он вздохнул и подтянул лапы. Холод под столом стал слабее, но не ушёл совсем.
Из-за двери Жанниной спальни донёсся тихий звук. Я подумал, что скрипнула кровать, но длинный и жалобный звук повторился. Так скулит собака, которую оставили одну в закрытой комнате, а за стеной ходят и разговаривают чужие.
Волчица слышала голоса. Голоса за стеной были чужие и громкие, а меня среди них она не находила.
Тамара замерла с рюмкой у рта.
— Это кто? — спросила она. — Жанночка, кто это у тебя там?
Жанна обернулась от плиты. Георгий Иваныч перестал жевать. Я открыл рот, ещё не зная, что скажу, и в эту секунду из угла раздался громкий, страдальческий стон.
— Я, — сказал Максим.
Все повернулись к нему. Максим сидел в углу, держась за щёку обеими ладонями, и лицо у него было перекошено от боли.
— Зуб, — сказал Максим. — Ой. Зуб у меня. С утра ноет. Как в болоте застудил, так и ноет.
— Ой, батюшки! — Тамара поставила рюмку. — Так это ты так скулишь?
— Я, — Максим покивал, не отнимая ладоней от щеки. — Я, тёть Тамара. Ой.
Из-за двери снова донеслось жалобное, тонкое поскуливание. Максим тут же протяжно и горько завыл в лад, и не отставал ни на миг.
— Ой, да как же так! — Тамара обернулась ко мне. — Доктор! Вы ж доктор! Посмотрите ему, что там!
— Тамара Петровна, я ветеринар, — сказал я. — Я людей не лечу.
— Ну и что? — удивилась Тамара. — Максимка-то у нас кто? Тоже, считай, зверь, с утра до ночи в лесу. Посмотрите, жалко ж парня!
Жанна у плиты закрыла лицо полотенцем. Георгий Иваныч кашлянул и потянулся за салом.
Выхода у меня не было. Я встал, вытер руки о Жаннино полотенце и подошёл к Максиму. Парень смотрел на меня снизу вверх, и по глазам было видно, что он сам не знает, как теперь выкрутиться.
— Открывайте рот, — сказал я.
Максим открыл. Я включил на телефоне фонарик, взял со стола чистую чайную ложку и, оттянув ею щёку, заглянул внутрь. Зубы у Максима были как у молодого коня, крупные и белые, без единой пломбы. Такими зубами можно было открывать пиво и колоть орехи до самой пенсии.
— Где болит? — спросил я.
Максим ткнул пальцем куда-то в правую сторону, наугад.
— Тут?
— Ага.
Я постучал по зубу ложкой. Максим вспомнил, что ему больно, и дёрнулся. Из-за двери снова заскулили. Максим подхватил, не закрывая рта. Получилось у него низкое, булькающее «у-у-у», от которого Тамара прижала обе ладони к груди.
— Ну что там? — зашептала она.
— Воспаление, — сказал я с самым серьёзным видом, на какой был способен. — Застуженный нерв. Сильный. Видите, как реагирует.
— Ой, ещё как! — Тамара закивала.
— Значит, так, — я выпрямился. — Полоскать солью с содой, по чайной ложке на стакан тёплой воды. Каждый час. На щёку не греть ни в коем случае. Спать на другом боку. И к стоматологу в район, как только сможете. Я напишу направление. А пока…
Я посмотрел на Максима. Максим смотрел на меня с надеждой.
— А пока не разговаривать, — сказал я. — Совсем. Нерв от разговоров воспаляется. Сидите и терпите.
— Угу, — с благодарностью сказал Максим.
Он просидел в углу, держась за щёку, до самого ухода гостей. Каждый раз, когда за дверью спальни скулила волчица, Максим подвывал ей в тон, а Тамара каждый раз сочувственно вздыхала и подкладывала ему на тарелку пирога, который он не мог жевать. Под конец перед ним выросла горка.
Волчица поскуливала всё реже. Я понадеялся, что она узнала мой голос через стенку и успокоилась. Максим в последний раз провыл уже без всякой нужды, по привычке, и сам этого смутился.
Тамара засобиралась в одиннадцатом часу. Она обняла Жанну, расцеловала Олесю и взяла меня за обе руки.
— Вы её берегите, — сказала она и потрясла мои руки. — Девушка хорошая, я сразу увидела. С собакой вон как ладит, а за столом ни разу