Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
Тимофееву позвонила Олеся, номер у неё остался с позавчера. Тимофеев-старший выслушал её и сказал, что ждёт. Больше он ничего не сказал, но Олесе этого хватило.
Мы с Максимом переложили на одеяло волчицу и вынесли во двор, держа за углы. Максим нёс молча, глядя под ноги. Когда мы проходили мимо будки, медоед высунул морду, проводил нас глазами и обратно не спрятался. Волчица подняла голову на одеяле и посмотрела на Жанну, стоявшую на крыльце. Жанна что-то сказала ей по-карельски. Волчица положила голову обратно.
Седан Толяна был рассчитан на что угодно, кроме волков. Мы уложили её на заднее сиденье, подоткнув одеяло под спину, чтобы она не съехала на поворотах. Пуховик, которого никто не звал, залез следом и устроился на полу между сиденьями, уперев морду в край одеяла.
«…она болит… я рядом… холодно ей сделаю, если надо…»
— Не надо холодно, — шепнул я ему. — Просто лежи.
Пуховик лёг. От него по полу машины совсем немного потянуло инеем, только по коврику.
Тамара появилась у забора, когда я уже садился за руль. Она была в халате, поверх которого накинула куртку, и в руках держала таз, тот же, что вчера.
— Ой, доктор! — закричала она через забор. — А это вы кого повезли? Это ещё одна собачка? Да сколько ж их у Жанночки?
— Это Тимофеевские, Тамара Петровна, — с крыльца сказала Жанна, раньше меня. — Он собак на передержку берёт. Доктор отвозит, ему по пути.
— Ой, какой хороший человек этот Тимофеев, — умилилась Тамара. — А я и не знала. У меня покойный тоже собак на передержку брал, у нас один раз полгода жил сенбернар, так он мне весь диван…
Я закрыл дверь и не дослушав про диван тронулся.
Двор Тимофеева стоял на краю посёлка, у самого леса, и был, как он и обещал, большой. Тимофеев-старший ждал у ворот, без ружья, в той же куртке, держа в руке шапку. Сын стоял за ним.
У забора лежали трое молодых, которые обитали теперь здесь. Когда седан остановился, они разом поднялись, но к машине не подошли, глядели на заднюю дверь, держась метрах в десяти. Видно было, что запах они узнали ещё издалека.
Максим вылез с переднего сиденья и взялся за угол одеяла. Мы вынули волчицу вдвоём, и Тимофеев-старший пошёл впереди, показывая дорогу к сараю. Сарай он вычистил, это я понял по свежей соломе и запаху хлорки, который ещё не выветрился. Козы мекали где-то за стеной, в старой стайке.
Мы положили волчицу в угол, на солому, вместе с одеялом. Молодые, выждав, пока отойдут люди, один за другим вошли в сарай и легли у противоположной стены. Пуховик проводил волчицу до порога сарая и дальше не пошёл. Сел на пороге, как в клинике садился у стационара.
Максим вышел из сарая последним и остановился рядом с Тимофеевым-старшим. Помолчал, глядя куда-то на лес.
— Ты это, — сказал он Тимофееву-старшему. — Про овраг мы все молчим. Георгий тоже. Я ему вчера сказал.
Тимофеев-старший посмотрел на него, потом на меня, и кивнул. Шапку при этом надел обратно.
— Кормить три раза в день, — я вытер ладони о штаны. — Ей мясо мелко порубленное, молодым как обычно. Лапу не трогать, не бинтовать, если начнёт лизать, звонить мне. Я буду заезжать утром и вечером, пока здесь.
— Понял, доктор, — сказал Тимофеев-старший.
Он закрыл сарай на щеколду и кивнул мне ещё раз.
* * *Минивэн стоял за гаражами с половины одиннадцатого вечера. Саня загнал его туда задом, в самый конец ряда, где между последним гаражом и бетонным забором оставалось ровно столько места, чтобы машина встала и чтобы её не было видно с дороги. Зачем ему понадобилось, чтобы машину не было видно с дороги, он сам себе объяснить не мог. Никто его не искал. То есть искали, наверное, но не с дороги.
Спал он сидя, на водительском месте, откинув спинку. Задних сидений в минивэне не было с тех пор, как Саня сам их снял, и сзади было пусто, только коврик, на котором обычно ездил Кувалда, и пакет из-под Кувалдиных сушёных ушей.
Без Кувалды в машине было непривычно тихо. Кувалда во сне сопел, а иногда гнался за кем-то и бил лапами по коврику, и Саня за последние недели привык засыпать под это.
Телефон лежал на пассажирском сиденье экраном вниз. Звук Саня выключил ещё вечером, после того как Ксюша позвонила в третий раз. Потом она звонила ещё, он видел, как экран вспыхивает сквозь щель между телефоном и сиденьем, и каждый раз брал и смотрел на телефон, а затем клал обратно экраном вниз.
В восьмом часу он проснулся от того, что у него затекла шея, и взял телефон.
Пропущенных от Ксюши было одиннадцать. От Олеси два, утренних. От Михи ничего, кроме вчерашнего сообщения, которое Саня не открывал, потому что боялся. Миха такой человек: если он пишет длинно, значит, будет лекция, а если коротко, значит, всё ещё хуже.
Сообщение было короткое.
Саня открыл его, прочитал и долго смотрел на экран.
«Поздравляю. Что бы она ни сказала, ты молодец, что сказал. Мы тут, кажется, тоже помолвлены. Долгая история. Приеду, расскажу».
— Ёшкин кот, — в пустую машину выдохнул Саня.
Значит, и Миха. Миха, который столько ходил вокруг Олеси, как Кувалда вокруг ветеринарного стола, поехал на Ладогу и вернётся оттуда помолвленным. Без кольца и без цветов, но помолвленным, по-взрослому.
А он, Саня, стоял у Светиного подъезда, смотрел на Ксюху в мамином платье, и у него это просто вырвалось. Он даже не помнил, какими словами. Помнил только, что Ксюха перестала улыбаться и что-то сказала, а Кувалда как раз тогда гавкнул ему прямо в ухо. По губам выходило одинаково: или «да», или «дурак». Переспросить он постеснялся. Ксюха подобрала подол, не стала подниматься наверх к Свете и ушла домой прямо в платье.
Вчера вечером Миха велел ему позвонить. Саня обещал. Он даже сидя в минивэне у своего подъезда, набрал номер, и пока шли гудки, вдруг ясно представил себе оба ответа. Если «дурак», то всё понятно, и можно жить дальше, только очень стыдно. А если «да», то вообще ничего не понятно, потому что они даже ни одного дня не жили вместе, и он не знает, где у неё стоит чайник и злится ли она, когда он разбрасывает носки. От второго ответа ему стало страшнее, чем от первого. Он сбросил и