Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
При чём тут была Жанна, я не понял, но кивал.
Георгий Иваныч ушёл вместе с ней, проводить до дома. На крыльце он задержался, взял с перил свою бутылку, где ещё оставалась треть, и молча сунул её мне в руки.
— Жениху, — сказал он и пошёл за калитку.
Тамара обернулась уже из-за калитки, подняв таз над головой.
— Ну, ребятки! — закричала она на всю улицу. — Чтоб до субботы!
Калитка хлопнула. Мы постояли на крыльце, пока Тамарин голос не стих за поворотом, и вернулись в дом.
Максим первым делом убрал ладони от щеки и пошевелил челюстью туда-сюда, проверяя, на месте ли она.
— Доктор, — сказал он хрипло. — Я теперь сколько не разговариваю?
— Можете уже, — разрешил я. — Нерв прошёл.
— Слава богам, — Максим выдохнул и, не садясь, взял со своей тарелки кусок пирога. — Я думал, я до утра так просижу. Я ж ей подвывал, ты слышал? Она там скулит, а я подвываю. Мам, ты слышала, как я подвывал?
— Тебя до Ладоги было слышно, — сказала Жанна. — Иди спать.
Максим ушёл, жуя на ходу. Жанна стала убирать со стола. Олеся взялась ей помогать. Жанна, к моему удивлению, не отогнала её, а дала полотенце и показала на мокрые тарелки. Некоторое время они работали молча. Я сидел на табурете у печки, держа на коленях бутылку Георгия Иваныча, и не знал, куда её деть.
Жанна поставила на полку последнюю тарелку и вытирая руки повернулась к нам.
— Вы на меня не обижайтесь, — сказала она. — Я как Тамару увидела, у меня в голове одно было, этот ваш парень с поводком. Вот и сказала. — Она помолчала. — А извиняться не буду. Сработало ж.
— Ещё как, — сказала Олеся. — Жанна, спасибо.
— За что спасибо? Вам теперь до субботы невестой ходить, по всей деревне. Тамара разнесёт.
— Я переживу, — сказала Олеся и посмотрела на меня. — А вот он не знаю.
Жанна усмехнулась, впервые за весь вечер, и пошла к себе в спальню. У двери она остановилась.
— Миша. Она там как, на ночь-то? Мне с ней спать можно?
— Можно, — сказал я. — Она тихая. Если ночью скулить начнёт, просто скажите ей что-нибудь. Неважно что. Ей голос нужен.
— Ну, голос у меня есть, — хмыкнула Жанна.
Она ушла и прикрыла дверь. Через минуту из-за двери донёсся её негромкий, ровный голос. Жанна что-то рассказывала волчице по-карельски, и я не понял ни слова, но, судя по интонации, речь шла о том, какой бестолковый у неё сын. Волчица молчала.
Мы с Олесей вышли на крыльцо. Ночь стояла холодная, ясная, звёзд над Ладогой было столько, сколько не бывает в городе и в планетарии. Олеся села на верхнюю ступеньку, подоткнула под себя куртку и посадила Шторма на колени. Шторм свернулся клубком и сразу замурчал. От его мурчания по шерсти бегали крохотные искры, которые гасли, не долетая до Олесиных рук. Пуховик лёг у двери, положив морду на порог.
Я сел рядом с Олесей и достал телефон. От Сани ничего не было. Я открыл переписку, посмотрел на фотографию, где Ксюша стояла у подъезда в платье с этим своим лицом, и стал писать.
Писал я долго. Первым у меня вышло целое письмо про то, что женитьба — серьёзный шаг, что надо подумать о жилье и о том, как они будут работать вместе в одной клинике. Я перечитал письмо, и целиком стёр. Саня такое не дочитал бы и до середины, а главное, ему это сейчас было не нужно. Ему сейчас нужно было одно: чтобы кто-нибудь сказал, что ничего страшного не случилось.
Я написал заново: «Поздравляю. Что бы она ни сказала, ты молодец, что сказал. Мы тут, кажется, тоже помолвлены. Долгая история. Приеду, расскажу».
Я отправил. Под сообщением появилась одна серая галочка, потом вторая. Синими они не стали.
— Что пишешь? — не поворачивая головы, спросила Олеся.
— Сане ответил.
— Покажи.
Я показал. Олеся прочитала, держа телефон одной рукой, а другой поглаживая Шторма. Дочитав, она его вернула.
— «Мы тут тоже помолвлены», — сказала она. — Это кто «мы»?
Я посмотрел на неё. Она смотрела на звёзды над Ладогой и краешком губ улыбалась.
— Ну, — сказал я. — Мы. Ты и я. По мнению Тамары Петровны, всей деревни и одного барсучьего щенка.
— А по твоему мнению?
— По моему мнению, — сказал я, — Тамара Петровна очень наблюдательная женщина. С ней лучше не спорить. У неё брат в надзоре.
Олеся тихо засмеялась, чтобы не разбудить Шторма, и толкнула меня плечом.
— Трус, — сказала она.
— Осторожный, — поправил я. — Это профессиональное. Я ветеринар, мне положено не делать резких движений рядом с дикими зверями.
— Это я дикий зверь?
— Ты главная по кормёжке. Тебя медоед слушается. Я с тобой ссориться боюсь.
Она опять засмеялась и, не ответив, положила голову мне на плечо. Я сидел и смотрел на телефон. Две серые галочки так и висели под моим сообщением. Время было без четверти двенадцать. Олеся на моём плече задышала ровнее и тише, и я понял, что она засыпает.
Саня, наверное, тоже спал. Поговорил с Ксюшей, выяснил, что она там ему сказала, и уснул, без сил, как и я сегодня после болота. Утром прочитает и перезвонит.
Я выключил экран и сунул телефон в карман. До утра можно было подождать.
Утром меня разбудила Жанна. Она стучала в дверь нашей комнаты костяшками пальцев, негромко, но так настойчиво, что я сразу проснулся.
— Миша, — сказала она через дверь. — Выйдите. Там к вам.
Я натянул штаны и свитер и вышел на крыльцо, щурясь от низкого утреннего солнца. Олеся вышла следом, закутанная в куртку, с телефоном в руке. Жанна уже стояла во дворе у будки и снимала с неё простыню. Простыня за ночь отсырела и стала тяжёлой. Жанна сложила её вчетверо и перекинула через руку. Медоед в будке поднял голову, увидел, что его окно снова открыто, и высунул нос наружу.
У калитки стоял Георгий Иваныч. Он был в том же брезентовом плаще, без полотенца и бутылки. Взявшись рукой за калитку, он не входил во двор. Лицо у него было хмурое, хмурился он сегодня на меня.
— Доброе утро, Георгий Иваныч, — сказал я. — Зайдёте?
— Некогда, — Георгий Иваныч покосился на будку, откуда на него смотрел медоед, и снова перевёл взгляд