Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
— Я не сказал ни слова, — заметил я.
— Ты так слушаешь, что мне всё понятно становится, — серьёзно сказал Саня.
— Шестаков, — тихо и твёрдо сказала Ксюша. — Ты пропустил один пункт. Храп.
— Я не храплю.
— Ещё как. Не сильно, но храпишь.
Саня открыл рот, посмотрел на неё и, видимо, решил, что спорить про храп на крыльце при свидетеле ему не стоит.
— Над храпом я поработаю, — пообещал он. — Мих, тебя подвезти? Мы мимо хозяйственного поедем, ты говорил про обогреватель.
Про обогреватель я сказал ему ещё в приёмной, пока Ксюша чертила бланк. Днём Смолина рассказала мне по телефону, как пёс встал у батареи, когда прораб полез в щиток. Батарею пёс сторожил потому, что она была тёплая, и тепло у него было своё, привычное, он его ни с кем делить не собирался.
Щиток стоял за батареей, и пока батарея была его, щиток тоже был его. Отнять у пса батарею значило бы драться с ним за каждый сантиметр. Зато дать ему второе тепло, побольше и поближе к миске, можно было без драки.
Хозяйственный у метро работал до десяти. Я выбрал масляный обогреватель на колёсиках, с терморегулятором, самый простой, без вентилятора и подсветки: пёс подсветку всё равно не оценит. Я расплатился картой клиники. Чек я сложил вдвое и, вернувшись, положил Ксюше в кассовую тетрадь, под обложку, чтобы утром она внесла его в расходы. Ксюша, к счастью, этого не видела, потому что сразу бы спросила, нельзя ли было взять подешевле.
Обогреватель мы вдвоем с Саней втащили на второй этаж, придерживая за секции, и поставили в комнате по соседству с третьей, у стены, ближе к двери. Включать я не стал. Пёс спал за стенкой, и будить его новым запахом и новым теплом на ночь глядя не имело смысла.
— Утром включишь? — отдуваясь, спросил Саня.
— При Илье, — сказал я. — Он его кормит, при нём пёс спокойнее. Иди, Кувалда ждёт свой пирожок.
Саня с Ксюшей уехали на минивэне, на этот раз не заехав на газон. Я постоял на крыльце, посмотрел на сову на двери и пошёл домой пешком.
* * *Дома пахло жареным луком и чем-то сливочным. Олеся стояла у плиты в моей футболке, которую она давно считала своей, и что-то мешала в сковороде деревянной лопаткой.
— Мой руки, — велела она. — Опоздал на час, но я не скажу на сколько точно, я великодушная.
— Представляешь, енот, — сказал я, стягивая куртку. — Кислотный, раздулся вдвое и застрял в двери кухни, ни туда ни сюда, и мы с ним полдня выясняли, кто кого. Садись, я тебе сейчас такое расскажу.
— Это я уже знаю. Ксюша написала. Ещё она написала, что вы сняли дверь с петель и что в лифте вы застряли. Она пишет мне всё, привыкай.
Пуховик лежал на своём пледе у батареи и при моём появлении поднял голову. Плед он за вечер изжевал по краю в бахрому, но целиком, к его чести, не съел. Увидев меня, он встал, потянулся всем длинным телом и, переступив через плед, пошёл ко мне здороваться.
«…пришёл… пахнет чужим… енотом… кислым… понюхать…»
Он обнюхал мои брюки от ботинок до колен, особенно долго в том месте, где я днём прислонялся к наличнику, и чихнул. Чих у барса вышел с морозным облачком.
— Это не мой енот, — сказал я ему. — Это пациент. Он кислотный, его нюхать вредно.
Пуховик подумал и на всякий случай понюхал ещё раз.
Ужинали мы на кухне. Олеся сделала курицу в сливочном соусе с грибами и рис, и после пирожка, съеденного стоя, это была первая нормальная еда за день.
Я ел медленно, как положено, и рассказывал про енота, полоскавшего в миске сушёную рыбу, и про Денисова, который стеснялся брать деньги у бабушки. Олеся слушала, подперев щёку рукой, и смеялась в нужных местах.
— Миш, — сказала она, когда я дошёл до прораба. — А помнишь, о чём мы с тобой договорились у Жанны?
Я помнил. В отпуске, у Жанны, я пообещал ей, что буду помогать зверю только в тот день, когда без меня никак, а остальные дни мы отдыхаем. Честно. Отпуск кончился, но договор, судя по её лицу, нет.
— Я его каждый день вспоминаю, — сказал я осторожно. — Сегодня, правда, зверей было многовато.
— Я не считаю, — Олеся покачала головой. — Я не про сегодня, Миш. Сегодня у тебя работа, у тебя клиника и Скорая. Это я понимаю. Я про субботу. Мы с тобой в прошлую субботу должны были играть свадьбу, если верить Тамаре Петровне, и не сыграли. Можно мне хотя бы эту субботу? Целиком. Без вызовов. Без звонков от Ксюши в восемь утра. Просто мы с тобой.
Она сказала это легко, улыбаясь, и смотрела при этом на меня так, что было понятно: ответ ей важен. Я подумал о Скорой и о соседе с восьмого этажа. Сосед в субботу никуда не денется, а Олеся меня об этом просила впервые.
— Бери, — сказал я. — Суббота твоя. Целиком.
Телефон лежал на столе рядом с тарелкой. Я перевернул его экраном вниз и отодвинул к сахарнице.
Олеся посмотрела на телефон, потом на меня, и улыбнулась уже по-другому, без лёгкости.
— Спасибо, — сказала она. — Я тебя в субботу накормлю так, что ты до понедельника ни о каком еноте не вспомнишь.
После ужина я сел за кухонный стол с листом бумаги и ручкой. Я обещал Феликсу к утру сову, и сову полагалось нарисовать мне самому. В то, что спорил не я, а Саня с лестницей, уже никто, кроме меня, не верил.
Первая сова вышла похожей на картошку с ушами, вторая отличалась от неё только клювом. Третью я начал с глаз, как советуют в детских книжках, и глаза получились такие, что я сам отодвинул лист.
— Это что? — Олеся вытерла руки полотенцем и заглянула мне через плечо.
— Сова, — ответил я. — Для Феликса. Он требует на флаерах сову, а Саня считает, что я проиграл