П.С.И.Х.0. Том 4 - Никита Клеванский
Вечера же я неизменно проводил в компании Вороновых.
Лена учила меня готовить. Сырники я освоил со второго раза, первый ушел в мусорное ведро по рекомендации Психо, оценившего степень обугливания как «несовместимую с пищеварением». Влад показывал мне старую фантастику, и я пытался разбирать эмоции актеров под его комментарии о технологической невозможности происходящего на экране. Порой мы все втроем любовались закатом, стоя на балконе. Но недолго. Зима подкрадывалась все ближе.
В субботу я снова ездил в институт. На этот раз обошлось без шахмат. Человек в проводах, по словам Влада, перешел на уровень игры «дворовый плюс».
А в воскресенье, в последнюю ночь перед школой, Психо разблокировал воспоминание.
Я уже лежал на разложенном диване, накрывшись одеялом. Оно пахло луговыми цветами и кондиционером для белья. Сквозь прорезь в шторах проглядывали редкие звезды, а я планировал, как проведу уроки в понедельник.
Как тут в мою идиллию бесцеремонно ворвался Психо.
[ Реконсолидация фрагмента завершена. Данные обработаны. Нейронный путь восстановлен. Разблокировано воспоминание. Воспроизвожу.]
— Сейчас? Ночью?
[ Время суток в учет не принимается.]
— Кто бы сомневался.
Меня окружала кипенная белизна.
Белые стены, пол, потолок, белая мебель и белый свет без теней, из-за чего размеры и расстояния искажались.
Посередине помещения стоял стол. Высокий. Мне по грудь. Хотя, вернее, стол был обычным и лишь казался большим из-за моего малого роста.
Я был ребенком.
И для того, чтобы лучше видеть, что происходит на столе, мне приходилось время от времени вставать на цыпочки.
Чуть сбоку, наблюдая за мной, расположились двое взрослых в белых, как все вокруг, халатах. Один в перчатках, другой без. Но зато с планшетом и ручкой. Лиц я не видел.
А напротив меня, за столом, сидел человек в маске. Простой, медицинской, но натянутой до самых глаз. Его внешность я не запомнил, потому что смотрел исключительно на руки. Его руки. Он держал их над столом, а между ладонями лежал лист бумаги. Обычный, тетрадный, в клетку.
— Начинайте. — скомандовал голос сверху.
Руки человека в маске не шевельнулись. Шевельнулся лист. Сначала загнулся уголок, потом второй, затем бумага сложилась пополам, еще раз пополам, перегнулась по диагонали, и через несколько секунд на столе стояла роза. Бумажная, в клеточку, с лепестками, свернутыми в тугую спираль. Прошла пара секунд, и роза развернулась обратно, так же сама, лепесток за лепестком, пока на стол не лег тетрадный лист в своем первозданном виде.
Который снова начал складываться в розу.
Цикл пошел на второй круг.
Я помнил, что это происходило уже не первый раз. Не второй, не третий и даже не десятый. Меня приводили сюда день за днем, ставили к этому белому столу, и роза складывалась и раскладывалась, пока у меня не начинали слезиться глаза.
В прошлые визиты я ничего не видел, кроме бумаги. Сегодня велели смотреть лучше.
Я смотрел. Роза сложилась и развернулась, наверное, раз двадцать. Потом тридцать. Пятьдесят. От белого света рябило, и в какой-то момент я понял, что рябит отнюдь не от него.
Между ладонями человека в маске что-то мелькало. Над листом, на самих сгибах, вокруг пальцев. Крохотные искры. Лиловые. Размытые, как лампочки на гирлянде, если смотреть на них через мокрое стекло. Они вспыхивали, когда человек двигал пальцами, и мельтешили, то касаясь бумаги, то от нее отскакивая.
— Там искорки. — сообщил я взрослым. — Летают. Как на ниточках.
Сверху кто-то вздохнул. Ручка чирикнула по планшету.
— Хорошо. — произнес голос. — Теперь смотри на структуру. Поймешь структуру — скажешь.
Слова «структура» я не понял. Но я продолжал смотреть на искры, нити и узелки, в которые те порой завязывались, когда уголок бумаги полз к центру. И в какой-то момент я осознал, что все двигается по определенным правилам, как машины и люди на светофоре. Одно за другим. По очереди. И что если дернуть за вон ту ниточку, то роза снова разложится в лист.
— Я понял! — воскликнул я. — Я понял, как он это делает!
Ручка вновь чиркнула по планшету.
— Теперь вмешайся. — велел ее обладатель. — Нарушь. Сломай!
Человек в маске опять воздел ладони над листом. Роза начала складываться. Первый уголок, второй, сгиб пополам.
Я встал на цыпочки, перегнулся через край стола и сунул руки в самую гущу искр.
Было тепло. Я будто окунулся в душ из солнечного света. Я касался искр и нитей, и они ощущались, словно натянутая леска, и звенели, когда я их задевал. Тихо. На самой границе слуха. Я нащупал самый большой узел, сжал его и потянул.
Нить лопнула. За ней вторая. Я уже не тянул, я рвал, обеими руками, сразу по нескольку, и сеть под моими пальцами начала расползаться. Искры гасли одна за другой. Последние же лиловые точки я просто смахнул ладонью, как пыль со стола.
Полусложенная роза упала набок. Один листок торчал, а остальные так и остались мятой бумажкой в клеточку.
Я убрал руку и обернулся к взрослым.
Я ждал, что меня похвалят.
Ведь я наконец справился!
Вместо этого внутри что-то взорвалось. Боль хлынула отовсюду сразу — из живота, из груди, из головы, да так, что я не мог даже позвать на помощь. Ноги подогнулись. Пол оказался холодным и твердым. Я лежал на нем, выгнувшись дугой, и неспособный сделать вдох. Воздуха не было. Его вышибло из легких напрочь. Сердце колотилось так, что отдавалось в зубах, а из глаз текло в два обильных соленых ручья.
Наконец я набрался сил и закричал. Хотя скорее завопил с подвыванием, которому позавидовала бы самая опытная банши.
Орал я, наверное, долго. Примерно вечность. Может, две. Белый потолок надо мной не двигался, как и взрослые в халатах. Никто не подошел, не наклонился, не взял за руку. Голоса сверху как ни в чем не бывало продолжали беседовать, не обращая на меня внимания.
— Фиксирую. Эксперимент прошел успешно. Объект получил внутренние повреждения.
— Это прорыв! Классической магии такое недоступно. В принципе недоступно.
— Понимаю. Но против боевой магии использовать пока не получится. Возможен летальный исход. Нужно продолжать исследования.
Боль отступала медленно, волнами. Когда она