Лучше меня не найдешь - Елена Левашова

Белов на секунду задумывается.

– Хорошо, разрешаю один звонок. Говорить будете в присутствии дежурного, проходите в штабную машину.

Меня вызывают первой. Миша идет следом. Я набираю мамин номер дрожащими пальцами. Зачем звоню? Скорее всего, она и не вспоминает обо мне… Прыгает вокруг Олега и Лены и радуется жизни...

– Мама! Это я! Мы живы! Миша со мной!

– Господи… Кира, Кирочка, доченька. Мне сообщили, что и ты пропала без вести. А Миша… Неужели, ты его нашла?

– Нашла, мам. Не могу разглашать подробности, но… С нами все хорошо.

После шквала ее рыданий и вопросов я передаю трубку сыну.

– Бабушка, – нетвердо говорит он в трубку. – Это я, Миша. Да, это точно я! Почему голос такой грубый? Ну… Я же давно взрослый, бабуль. Живой, здоровый… Да, руки и ноги целые. Не знаю, когда приедем, да… Мы позже сообщим.

Он отдает телефон мне.

– Мама, как вы? Как Лена?

– С Леной плохо, дочка… Она в больнице… Врачи говорят, антигрупповой конфликт… Какая-то, черт бы ее побрал, несовместимость матери и плода по группе крови.

– Мама, какой конфликт? У Лены и Олега первая группа крови. Конфликта быть не может, это исключено.

– Я не знаю, Кирочка, они так сказали… Она две недели в больнице, капают ее…

– У них и резус-факторы одинаковые. Ладно…

Отец ее ребенка – не Олег, ежу понятно… Но маме я, конечно, об этом не говорю.

– Ваше время вышло, – говорит офицер. Я выхожу из машины, оглушенная. Ради чужого ребенка Олег меня предал, так выходит? Да и Лена… Не верю, что она не знала…

– Доктор Волошина, ваша машина, – взмахивает он ладонью в сторону старенького УАЗа. Солдат, пройдите вон к тому грузовику.

Мы замираем. Я хмурюсь и ищу глазами Романа.

– Мы едем вместе, – говорю я.

– Приказ – размещать всех раздельно, – бесстрастно отвечает офицер. – До окончания проверки вы не будете контактировать друг с другом.

Миша делает шаг вперед, заслоняя меня.

– Я с матерью, – его тон не терпит возражений. – Она бросила все и приехала меня спасать.

К нам подходит майор Белов.

– Солдат, выполнять приказ, – его голос не предвещает ничего хорошего. – С вами будут работать отдельно. Так положено.

– На каком основании? – спрашивает Миша, глядя майору прямо в глаза. – На основании какой статьи устава вы разлучаете меня с матерью после того, как мы вместе выбрались из плена?

– На основании интересов следствия, – давит Белов. – Ты не в том положении, чтобы задавать вопросы. Девять месяцев ты пребывал в логове предателей. Так что… В машину, быстро!

Два спецназовца делают шаг к Мише. В глубине его глаз вспыхивает холодная ярость человека, кого снова пытаются лишить свободы.

– Миша, не надо, – шепчу я, боясь, что он наломает дров.

Он переводит взгляд на меня. На секунду в его глазах проскальзывает бессилие.

– Мам… Это же снова тюрьма…

– Нет, сынок. Ты герой, а не предатель! И следствие совсем скоро разберется в этом. Ничего не бойся.

Миша кивает и расправляет плечи, уверенно направляясь к грузовику. Не сопротивляется больше… Да и зачем? Сейчас мы все равно никому и ничего не докажем…

Меня подталкивают к другому УАЗу. Дверь захлопывается. Через стекло я вижу, как мой сын – взрослый мужчина, солдат, не сломленный бандитами, исчезает в салоне другой машины.

Рома стоит поодаль, ожидая своей участи… Его брат и второй раненый лежат на носилках, окруженные медиками.

Я не плачу – сижу в темноте пропахшего дизелем салона и понимаю одну простую вещь: нас не спасли, а переместили из одной тюрьмы в другую.

Без решеток, но с такими же глухими стенами. Штурм закончился, а война за свободу – нет. Она только началась…

Глава 41.

*Кира*

Моя комната похожа на безликий, гостиничный номер – бежевые стены, удобная кровать, окно с видом на сосновый бор и высокий забор с колючей проволокой. Кормят три раза в день, еду приносят в номер. Я не вижу никого, кроме следователя, психолога и безликого охранника за дверью. Чистенько, уютно, но... я все равно чувствую себя, как в тюрьме...

– Еще раз, доктор Волошина, расскажите все с самого начала.

Сижу напротив следователя Петрова, глядя в его усталые глаза, и абсолютно бесстрастное лицо. На столе передо мной – стакан воды и диктофон. Лампа дневного света над головой монотонно гудит, обостряя мое раздражение до предела.

– Мы уже говорили об этом трижды, – спокойно отвечаю я, глядя ему в глаза. – Послушайте, я здесь тринадцать дней, и вы каждый день спрашиваете одно и то же…

– Кира Васильевна, вы могли забыть о мелочах из-за стресса. Расскажите все снова…

– Мы с полковником Третьяковым использовали перископ и вели наблюдение в той зоне, где пропали мой сын и брат Романа. Мы случайно увидели Колю…

– Николая Сидорова, по кличке Коля?

– Да. Он выходил из развалин элеватора, Роман рассмотрел его наколки.

– С чего вы взяли, что Михаил Волошин пропал именно там? Бандиты могли использовать Сидорова как приманку, увести вас по ложному следу. Почему вы не проверили другие объекты? Заброшенный завод? Карьер?

Он задает этот вопрос каждый раз, меняя формулировки, а я… чувствую ловушку. Они ищут нестыковки и доказательства сговора.

– Потому что у меня не было времени проверять все, – отвечаю я, чеканя каждое слово. – Я доверилась полковнику Третьякову. Вы же понимаете, что у него было больше возможностей узнать все точно? Я доверилась его опыту и интуиции, и он оказался прав. Товарищ следователь, я гражданский врач и женщина… Думаете, кто-то стал бы делиться со мной закрытой информацией?

Каждый раз я говорю о Романе с нескрываемой благодарностью… Однако следак все видит по-своему: наших парней полгода не могли найти, тогда как нам удалось это сделать? Да еще и так быстро? Может, дело в том, что их не искали?

– То есть, решение пойти именно к элеватору полковник Третьяков принял единолично? – уточняет Петров не моргая.

Я подставляю Рому – я это чувствую. Господи, только бы не навредить ему…

– Это было нашим общим решением, основанным на его данных, – твердо отвечаю я. – Где он? Где мой сын?

Петров выключает диктофон и