Бывшие. Сын для чемпиона - Анастасия Градцева

— Жалко.

— Почему?

— Макс меня хвалит, — бормочет Даня куда-то в подушку. — А Вадиму я не нравлюсь.

— Нравишься. Ты его сын. Все папы любят своих детей.

— Не все, — тихо возражает Даня.

Я стискиваю челюсти, чувствуя, как ярость клокочет в горле.

Ардовскому повезло, что его сейчас нет в квартире. Иначе я придушила бы его голыми руками. Лучше оставить сына сиротой, чем вот с таким отцом.

— Я очень тебя люблю, — глухо говорю я, чуть успокоившись, и глажу Даню по спине. — Ты мой самый любимый сын.

Он фыркает от смеха.

— Ты не можешь так говорить.

— Это еще почему?

— Потому что у тебя всего один сын.

— Один — самый любимый! Все правильно.

Обнимаю его вместе с одеялом и какое-то время мы так лежим.

Потом целую Даню в лоб и выключаю свет в его комнате.

— Спокойной ночи, самый любимый из всех моих детей.

Слышу, как он снова смеется, и на душе становится чуть легче.

Ухожу в зал и без сил падаю на диван, закрыв лицо руками. Кажется, я ошиблась, когда позволила Ардовскому войти в жизнь Дани.

Остается надеяться на то, что он скоро уйдет от нас в свою прежнюю веселую жизнь и перестанет снижать самооценку моему мальчику.

Иду на кухню, яростно перемываю всю посуду, оттираю все поверхности, и спустя час и пару кружек ромашкового чая меня немного отпускает. Наконец-то можно сесть за финальную главу сценария.

Я пишу, не думая о времени, погружаюсь в историю с головой и в какой-то момент отключаюсь вообще от всего. Дарю счастье своим героям, наказываю главного злодея, даю шанс на исправление второстепенному персонажу, и свожу воедино все линии. Вот так, да. Поставив точку в последнем предложении, смахиваю слезы с ресниц.

— Я это сделала, — шепчу я сама себе. — Боже, я это сделала! Я его дописала!

На часах три ночи.

Завтра дам тексту отлежаться, а послезавтра приступлю к редактуре. И потом уже отправлю. Но это все будет позже — а сейчас можно просто порадоваться.

Иду на кухню, чтобы поставить еще раз чайник, и в этот момент вдруг телефон пиликает уведомлением.

Ардовский.

«ты не спишь?»

Удивленно хмурюсь.

Какое ему дело? Он сам шарится непонятно где, а я должна ему отчитываться?

Дважды перечитываю сообщение, но потом все же решаю ответить.

«Нет, не сплю».

«можно я приеду?»

«Нельзя, Даня уже спит, ты его разбудишь».

«я ненадолго. пожалуйста. просто буду у подъезда. выйдешь ко мне на минуту?»

Я ничего не отвечаю, и через некоторое время Ардовский пишет снова.

«пожалуйста»

Я теряюсь в догадках, что ему надо, а потом вдруг понимаю: он хочет уехать насовсем.

Точно.

Решил свалить и поэтому хочет попрощаться и, может, откупиться деньгами. А ночью пишет специально, чтобы не видеться с Данькой перед отъездом… Все сходится.

— Какой же ты мудак, Ардовский, — шепчу я.

«Выйду ровно на две минуты» , — сухо пишу в ответ.

«спасибо, еду»

Допиваю чай, который теперь не лезет в горло, накидываю куртку и перед тем, как выйти на улицу, проверяю Даню.

Крепко спит.

— У тебя всегда буду я, — шепчу я еле слышно. — А он пусть катится к чертям.

Спускаюсь вниз к подъезду и почти сразу же из-за угла выворачивает такси. Машина останавливается, и оттуда выходит Ардовский.

Он выглядит ужасно — лицо бледное, почти серое, волосы всклокочены, на подбородке неопрятная щетина.

— Поля…

— Вадим? — холодно отзываюсь я.

Он смотрит на отъезжающую машину такси, а потом переводит глаза на меня.

От этого больного тоскливого взгляда все презрительные слова, которые я собиралась ему сказать, застревают в горле.

«Может, у него мать умерла?» — мелькает в моей голове мысль.

Это, как минимум, объяснило бы его состояние.

— Что случилось, Вадим? — тихо спрашиваю я.

Он подходит чуть ближе ко мне и вдруг опускается на колени. Прямо в осеннюю грязь.

— Прости меня, — хрипло выдыхает он. — Я тебе не поверил и все испортил.

Что происходит?

Я смотрю сверху вниз на его темную макушку и ничего не понимаю.

Что за странные извинения посреди ночи?

— Ты пьяный что ли? — сухо спрашиваю я.

Это единственное объяснение, которое мне приходит в голову.

— Если бы, — говорит Вадим с невеселым смешком. — Я пытался, но меня начало тошнить уже после первых трех стопок. Кажется, после тридцати уже поздно начинать пить.

— А зачем ты пил?

— Думал, легче станет.

— Стало?

— Нет.

Он все еще стоит на коленях, а я вспоминаю его слова и вдруг начинаю складывать одно с другим.

— Подожди, — хмурюсь я. — Ты сказал, что не поверил мне. Ты про…

— Про Даню. Про твою беременность. Про то, что ты приходила к моей матери. — Последнее слово Вадим буквально выплевывает, и его лицо кривится. — Теперь я знаю, что ты говорила правду. Только правду. А я, дебил, тебе не верил.

— То есть теперь веришь? — медленно спрашиваю я.

— Да.

— А что изменилось?

— Мама во всем призналась.

Я заторможенно киваю.

Внутри меня странная пустота. Я, наверное, должна чувствовать радость или хотя бы удовлетворение, но ничего этого нет.

Мне как будто… все равно?

— У меня возникли подозрения, — торопливо говорит Вадим. — Она оговорилась, я спросил, она начала кричать, потом была скорая, укол, а пока она спала, я нашел ее старые ежедневники. По ним было все понятно. И потом я спросил уже прямо, и она призналась, что врала мне.

— Ей хотя бы жаль? — зачем-то спрашиваю я.

Вадим резко мотает головой.

Ожидаемо.

Этой женщине на всех плевать, кроме ее драгоценного сыночка.

Я теперь тоже мать, у меня тоже есть сын, которого я люблю до безумия, но я не могу себе представить, что ради карьеры Дани я бы сломала чужую жизнь. Просто не могу.

— Прости, — еще раз говорит Вадим грубым, хриплым голосом. — Я знаю, что это ничего не изменит, но… — Его лицо искажается, и он выдыхает с диким отчаянием. — Ты бы знала, как я хочу все исправить!

— Машины времени не существует, — тихо говорю я, подавляя странное неуместное желание погладить его по голове. — Вставай, асфальт мокрый.