Дигамма. Сборник - Ив Бонфуа

НОСОРОГ

2024

Yves Bonnefoy

○ L’heure présente

○ Le Digamma

○ Ensemble encore suivi de Perambulans in Noctem

Составление, перевод с французского и комментарии Марка Гринберга

© Yves Bonnefoy, 2011, 2012, 2016

© Марк Гринберг (наследник), составление, перевод, статья, комментарии, 2024

© Максим Плоскирев, оформление обложки, 2024

© Jaromír Hladík press, 2024

© ООО «Теллер Паблишинг», издание на русском языке, 2024

* * *

Три сборника поэзии и прозы Ива Бонфуа (1923–2016), представленные на русском языке в этом томе, вышли из печати в 2010-х: «Настоящее мгновение» и «Дигамма» в 2011 и 2012 годах, а «Вместе дальше» — в апреле 2016 года; этот сборник, как и автобиографическая повесть «Красный шарф», изданная тогда же, был последней прижизненной публикацией автора, умершего спустя два месяца. Во всех его поздних книгах есть произведения, написанные под знаком близящейся смерти, но в целом они, даже поэма-завещание «Вместе дальше» или цикл «Большая Медведица», где сознание балансирует между бытием и небытием, далеки от меланхолии или резиньяции; Бонфуа сохраняет верность темам, которые интересовали его на протяжении многих лет. Основной круг этих тем: внутренняя противоречивость языка, приоткрывающего и в то же время искажающего реальность, неполнота любых образов и знаков, ложь и истина воображения, обманчивость воспоминаний, поэзия как средство преодоления разломов, порождаемых языком и понятийным мышлением. Поэзия и язык, память и забвение, слово и молчание — полюсы, ориентирующие мысль автора, и читатель почти всегда ясно ощущает эту рефлексию. Важно, однако, что она служит лишь фоном восприятия для его стихотворений и рассказов, которые, несмотря на более или менее явную связь с суждениями Бонфуа о поэзии и ее месте в мире, нигде не соскальзывают в верифицированный эссеизм, включая и случаи самореферентности, когда произведение посвящено поэзии как таковой, не становятся «бесплодной декларацией о намерениях» (упрек в адрес Малларме, высказанный Бонфуа в одном из интервью), не утрачивают качеств живого художественного акта, диктуемого личным опытом и напряженным сознанием конечности человеческого существования.

Бонфуа убежден, что поэзия может сохранять эти качества лишь благодаря постоянной борьбе против понятийного мышления, выхватывающего из объектов частичные, усеченные аспекты и затем связывающего их в логические цепочки; иначе говоря — что она призвана сражаться со словесными конструкциями, которые, обманывая нас иллюзорным жизнеподобием, уводят от этого сознания, тем самым отчуждая от мира, от других людей и в конце концов от самих себя. Лишь эта борьба делает слова поэта проводниками присутствия — термин, который Бонфуа почти полностью освобождает от теологических коннотаций, обозначая таким образом скрытый в любом живом или неживом объекте неанализируемый, неразложимый бытийный избыток, ускользающий от хватки языка. В одном из своих многочисленных эссе он иллюстрирует его смысл простым примером: «Роза ботаника находится в учебном пособии рядом с шиповником, ее родственником, и сохранит это положение навсегда. А в своем экзистенциальном качестве роза соседствует, причем лишь считаные дни, с несколькими тюльпанами и, кроме того, со старой стеной и фонтаном в каком-то конкретном парке, только там. Вот чем была вещь, когда понятие выделило один из ее аспектов: она была реальностью, которую нам не дано видеть дважды. — Я буду называть этот способ бытия присутствием. Ясно, что совокупность таких присутствий и их исчезновение, то есть совокупность отсутствий, образует вселенную, внутри которой мы живем и определяем свою судьбу». Присутствие, как и человек, конечно: оно локализовано в пространстве и времени и подвластно случаю; понятие внепространственно, вневременно и неколебимо. Из расхождения между понятием и присутствием следует, что «понятийный дискурс никогда не сможет постигнуть изнутри экзистенциальную реальность, в которой существуем мы с вами».

Почему именно поэзия способна сбрасывать оковы понятий? Потому что эта форма речи наиболее чутка к звуковой стороне слова, которую мы воспринимаем в ее простой фактичности, помимо скрестившихся в нем сигнификаций. То, что напоминает о реальности, превосходящей слова, парадоксальным образом рождается из слов. «Звучание слова сохраняет в речевом потоке ту реальность, которую рассеивает язык. Когда поэзия использует слова на основе их звучания, у понятий появляется соперник, их власть ослабевает, завеса, наброшенная ими на реальность, разрывается или истончается». В сущности, поэзия питается нерационализуемыми корнями речи, возвращающими ей бездонность предметов, о которых мы говорим.

Эти рассуждения могли бы, в свою очередь, остаться понятийными построениями, не имеющими практических следствий, если бы поэт абсолютизировал собственные словесные формулы и не отдавал себе отчет в хрупкости медиума, каким они служат для присутствия. Показательно, что Бонфуа признает стихотворение «истинно прекрасным даром», приносимым бытию, лишь тогда, когда оно схоже с вянущим букетом (см. сонет «Тебе мои стихи…»). На тематическом уровне этой установке отвечает повышенное, пристальное внимание к моментам возникновения и исчезновения, переходам между состояниями существования и несуществования, между определенностью и неопределенностью, между близким «здесь», которое тем не менее постоянно ускользает, и отдаленным «не-здесь», «там», постоянно сливающимся с «здесь». Эти пограничные ситуации, когда что-то появляется и исчезает, вспыхивает и гаснет, приближается и отступает, когда формы вещей не то складываются, не то разрушаются, когда нельзя понять, выходит ли из темноты свет или, напротив, темнота этот свет поглощает («начинается день или спускается ночь»), когда почти завязавшаяся связь рвется («того, что могло случиться, не будет»), когда слово колеблется на грани звука и молчания («нерешительность стрижа», который «на мгновенье завис среди криков других стрижей»), когда бесконечная красота мира лишь усиливает тревогу, рождаемую постоянно тяготеющей над ним угрозой, и т. п. — излюбленный предмет поэзии Бонфуа. Понятно, что такая поэзия наводит объектив на летучее «настоящее мгновение» (во французском языке связь la présence и l’heure présente совершенно прозрачна), которое не может наделить нашу речь гарантиями всеобъемлющего мифа, а лишь вселяет в нее надежду на понимание другим человеком — только бы образ, ненадежно вмещенный словами, наполнял этого другого таким же ощущением целостности бытия, какое испытал сам говорящий. Недаром Бонфуа в другом эссе называет присутствие «отношением, которое бытие, акт бытия устанавливает с воспринимающим сознанием, если это сознание умеет раскрыться перед ним, чтобы откликнуться на его требование или принять его дар». В сущности, реальность — эта, как он говорит, «материальная бездна» — интересует его не сама по себе, а тем, как она переживается человеческими существами; для него важны счастливые моменты единого восприятия нами самых важных, «основных»