Дигамма. Сборник - Ив Бонфуа

Хочет быть лишь этой темной спальней

Детей ночи: сна и смерти.

Они идут по сельской местности. Сельской? Не похоже. Кремнистая равнина заросла колючими кустарниками, жесткой травой, пробившейся между пластами серого камня, — здесь никогда не пахали, не сеяли. И ни души не видать в этом пустынном краю.

Слишком пустынном: эти двое не понимают даже, откуда здесь взялись они сами.

Но вот на пути ветхие стены: видимо, бывшая овчарня. Как устоять перед желанием войти в тесную дверь, завешенную ветвями фигового дерева? «Подожди…» Он поднимает двумя руками самые нижние ветви — толстые, узловатые — и его подруга, пригнувшись, входит. Они стоят посреди зала. Потолок не обвалился, цел и мощеный пол. А на стенах…

«Смотри, люди!» — вскрикивает она. Да, на одной стене — и на другой, и на третьей тоже, — в шелушащемся известковом слое можно разглядеть мужские и женские фигуры, изображенные стоя, в натуральную величину. Нет, все стерлось! Краски почти не видно! Лишь кое-где — блеклые розовые и голубые разводы, сохраненные старой штукатуркой. А лица? Сколько их тут было? Может быть, только одно… Одно, парящее высоко-высоко над этими, судя по всему, обнаженными телами, как воздушный шар на горизонте, уже готовый пропасть в летних сумерках. «По-твоему, здесь впрямь есть что-то?» — спрашивает он или, может быть, она. «Нет», — говорят они друг другу. Но они уже в другом зале, перед пустым, без статуи, цоколем, на котором осталась только полустертая надпись.

«Как думаешь, при желании мы смогли бы расшифровать эти знаки?» — спрашивает молодая женщина. Теперь она, почти нагая, стоит на коленях рядом с каменным постаментом, на красноватом, вперемешку с ветками, гравии, и указывает пальцем на группу из шести-семи букв, чуть в стороне от остальных. «По-моему, нет, — отвечает ее друг. — Слишком это не похоже на слова, какие мы встречали в нашей прежней жизни». Но все-таки наклоняется к постаменту. Даже опускается на колени, как она, и водит по надписи рукой… «Оставь, нечего и пробовать. К тому же здесь слишком темно. Это храм, — говорит она. — Руины какого-то храма».

Они не спешат уйти. Переходят из зала в зал — их тут, оказывается, много. Бродят по ним так, как могли бы это делать в давней жизни. У них под ногами песок, подошвы чувствуют приятное тепло. Но вдруг… «Что это?» — испуганно спрашивает она. Ее спутник отвечает: «Кто-то кричал».

— Не кричал: звал.

— Нет, не звал, крик был слишком…

Он ищет слово, наконец добавляет: «Слишком… одиноким».

Какая плотная тишина теперь окружила храм, наполняя и эти залы, — тишина жаркого лета, нарушаемая только стрекотанием стрекоз, только ветерком, который слегка шевелит черепицу на прохудившейся крыше!

— Мне страшно, — говорит она.

— Не бойся. Может, нам почудилось.

Но тут, словно в ответ, опять слышится крик или зов, на этот раз более протяжный, вроде уханья совы, жалобный и очень далекий, дикий, печальный. Несколько секунд звук вибрирует в воздухе, потом обрывается. И снова глухая тишина. Тишина — как сказать? — без единого изъяна. Непроницаемая.

— Где-то рядом.

— Да, недалеко.

Они понимают: кричали за стенами храма, но совсем близко. В двух шагах, слева от еще одной двери: в ее проеме видна освещенная солнцем высокая трава, спутанная, почти закрывшая синие горы на горизонте. Трава, и в ней желтые цветы.

Они натолкнулись на него в кустах, отводя ветки, мешавшие идти. На высоте глаз: карабкался вверх и застрял, запутался. Они его видят, он смотрит на них. Его взгляд — бьющееся сердце, упорная мысль.

Ты раздвигаешь листья, берешь его в руки, он не сопротивляется: кажется, все тельце обмякло. Он как будто уже простился с жизнью, но под этим ярким небом — вечер еще не наступил — цепляется за последнее средство, притворяясь мертвым.

Пусть его, мертвого, оставят здесь, на камнях, по которым ступают их сандалии и которыми эта поросшая кустарником равнина усеяна вплоть до дальнего края, уже начинающего темнеть.

Потрогай шерстку: мягкая. Но осторожней, видишь, какие когти!

Шерстка бурая, как скорлупа упавшего наземь каштана, даже с узенькой белой оторочкой, точь-в-точь как у каштанов с исподу. Таким же цветом в эту минуту окрашивается и склон холма, по которому мы шли. Погасли переливчатые пятна, еще мгновение назад бежавшие по утеснику. Темная, с желтыми и красными крапинами, зелень тонет в коричневой земляной краске.

А глаза какие!

Не глаза: загадка мироздания. Разве то, чем тебя встречает существо, замершее в твоих руках, можно назвать взглядом? Ты уже думаешь, как с ним обойтись — разумеется, отпустить на свободу, да, но сначала надо сделать еще что-то. Что? К тому же ни ты, ни я не знаем, как его назвать.

Ласка, кит[42] — утверждал Гамлет. Или просто облака, скользящие в ночном, уже потемневшем небе. Флейта снабжена отверстиями, но мы не умеем правильно закрывать их пальцами![43] Ласка, ты говоришь, хорек? Что такое хорек? Что такое барсук? Я хотела бы знать имена, говоришь ты. Я тоже рад был бы представить себе хотя бы некоторые, но язык сомкнулся над своим утесником и своими