Альрауна - Ганс Гейнц Эверс
Общество, будь оно неладно! Выдернуть из него любого отдельно взятого человека, присмотреться – славный малый, с таким и слово молвить не грех; но стоит отдельно взятым сбиться в кучу, так все, пиши пропало. Местный уклад – вот что портило всех этих утомлявших Брауна людей особенно сильно; все же не стоило смешивать студенческий и офицерский кодексы да настаивать на атмосфере творящейся в крепости сумасбродной кутерьмы. Смесь вышла уж больно крепкая. Арестанты пели, пили и играли в карты – день за днем, ночь за ночью. Иногда кому-то удавалось протащить в крепость девку или сходить прогуляться «за ограду» без спроса – вот и весь простор для удали и геройств. Ничто иное здесь не ценилось и даже не обсуждалось.
Тем, кто уже изрядно времени просидел в крепости, приходилось совсем худо – быт протягивания лямки за провинность засасывала их, точно топь, все сильнее в себя. Доктор Бермюллер, застреливший на дуэли шурина, к примеру, оттрубил два года; граф-драгун, некто лейтенант Валлендир, – и того дольше. Поступившие в крепость недавно чуть ли не в срок недели уподоблялись самым бывалым – а наибольший вес здесь имели люди грубого склада и буйного нрава.
Франк Браун тоже имел какой-никакой вес. На второй же день он запер рояльную крышку на ключ, устав от несносных «Вешних пташек» в исполнении ротмистра, и сперва присвоил себе единственную отмычку, а затем и вовсе выбросил ее в грязь под крепостным валом. Еще он привез сюда ящик с пистолетами и целыми днями упражнялся в стрельбе. Что же касается выпивки и ругательств, в этом он вполне мог соперничать с кем угодно в крепости.
А ведь он, собственно, сперва радовался этим летним месяцам заточения! Привез с собой много книг, новые перья и бумагу. Он думал, что сумеет здесь работать, радовался заранее вынужденному одиночеству. Но за все время Франк не раскрыл ни одной книги, не написал даже письма. Он сразу втянулся в дикий ребяческий хаос – состояние, противное ему самому, но все ж неотступное, прилипчивое; он ненавидел своих товарищей – любого из них…
Франк скучал и стал уже придумывать, что предпринять, когда однажды, нежданно-негаданно, камердинер принес ему письмо от профессора.
Франк долго колебался, распечатывать ли конверт. Какое ему дело до этой старой обезьяны? Давно уже они не виделись. Да-да… в последний раз это было ровно два года тому назад, в тот памятный вечер, когда он убеждал старика дерзнуть на замечательный опыт и бросить вызов природе. Создать существо-альрауну… два года уж минуло; Франк успел уже было за это время забыть о своем фантастическом предложении. Вскоре после того вечера он перешел в другой университет, где и сдал благополучно экзамены. Теперь вот – торчал в лотарингском захолустье и занимался у присяжного адвоката. Занимался?.. В сущности, продолжал ту самую жизнь, какую вел студентом, – был своим человеком среди гулящих женщин и вообще в той среде, где не любят думать над жизнью и не церемонятся с приличиями. И очень уж он не любил, когда над ним начальствуют! Да, ему приходилось прогибаться, работать – от случая к случаю; но работу его начальство всегда называло ерундой. Как только появлялась возможность, он уезжал, отправлялся в Париж, и Монмартр был ему куда милее какой-то там конторки. Но, в сущности, он не знал, чем все это кончится. Несомненно одно: никогда не выйдет из него юриста, адвоката, судьи, даже чиновника. Но что же предпринять? Он жил изо дня в день, накапливал все новые и новые долги. Франк все еще держал в руках письмо: хотел открыть, но в то же время что-то подсказывало ему отослать его в таком виде обратно. Это стало бы пусть запоздалым, но лучшим ответом на письмо, полученное им от милейшего дядюшки два года тому назад. То послание так оскорбило Франка, что он – шутка ли! – не мог забыть его до сих пор.
Дело было так: после бурно проведенного вечера Франк и пятеро его сотоварищей-студентов (у всех порядочно шумело в голове) в полночь приехали в Лендених и почти что насильно ворвались в дом. Не застав дома профессора, они приказали слугам подать себе вина, сигар… залили скатерть, понабросали всюду окурков… шумели, бесились… Словом, устроили форменный дебош. Уехали они только на рассвете.
– Молодые господа вели себя как свиньи, – доложил Алоиз своему хозяину.
Однако не это задело профессора. К беснованию студентов он отнесся бы вполне снисходительно. Но на буфете в гостиной у него были выложены еще не сбросившие с себя всю росу дорогие фрукты – яблоки, груши, персики, нектарины, редкие сорта, выращенные в профессорских оранжереях с неимоверным трудом. Тщательно завернутые в вату, они были оставлены на золотых блюдах дозревать. Студенты не пощадили этих плодов: они перепробовали их, откусили от каждого и, убедившись, что все – зеленые, зашвырнули обратно. Этого профессор простить не мог и в тот же день написал племяннику, что просит позабыть дорогу к его дому.
Франка это оскорбило. Он вообще находил, что тайный советник третирует его как мальчишку. Вот ему и хотелось воспользоваться случаем – обратной отсылкой письма показать любезнейшему Якову, как мало тот для него значит. Будь дело в Метце (откуда письмо было переслано в крепость) или на Монмартре, Франк так и сделал бы. Но здесь, среди томительной скуки, весть извне являлась развлечением.
Интересно, по какому случаю старик мог вспомнить о нем?
Вот какого содержания оказалось письмо.
Старик извещал, что, по зрелом размышлении, он решил произвести дерзкий опыт, подсказанный ему Франком. Отец у него уже имеется: некто Нерисен, убивший на большой дороге пятнадцатилетнюю девушку и изрезавший ее тело на куски. Кассация, поданная его защитником, не уважена, а помилования ожидать, увы, нельзя. Дело