Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

— Господа! — сказал он. — Думаю, нам надо придумать для колонии название. Это необходимо и для чиновников в Консепсьоне, чтобы обозначить нас на своих картах, да и нам самим будет приятнее жить не в безымянном месте, а в новом населённом пункте. Это, знаете ли, делает наше положение более стабильным, мы как будто утверждаемся на этой земле.

Гусятников и Степанов-старший переглянулись, едва сдерживая смех. Надо же, оказывается, идея с наименованием витает в воздухе. Правда, Керманов ухватился за неё чуть позже капитана.

— У кого-то есть соображения, как назвать колонию? — спросил Керманов.

— У меня есть, — первым ответил Гусятников, глядя на полковника невинными глазами небесного цвета.

Керманов поморщился: от Гусятникова ожидать чего-то серьёзного и в обычной ситуации не приходилось, а уж сейчас, в первый вечер на новом месте, к которому они стремились несколько последних месяцев… Наверняка ведь придумал какую-то каверзу. Но сказать Гусятников ничего не успел.

— Предлагаю назвать колонию "Надеждой", — прозвучал голос Каратеева.

Все посмотрели на него.

— Неплохо. Мне нравится, — поддержал его Керманов.

— Да, "Надежда", — повторил Каратеев. — Это такой символизм. Наша колония — как надежда, что здесь, в Новом Свете, каждый из нас найдёт то, к чему он стремился. Совсем необязательно это будет земледельческая община или даже частное хозяйство. Мы приехали, и теперь хочешь не хочешь, а жизнь свою надо строить здесь. И мы надеемся, что всё у нас будет хорошо.

— Надежда так Надежда, — согласился Степанов-старший, — в сущности, какая разница?

— Мне тоже нравится, — поддержала его жена.

— По-испански это будет "Эсперанса", — вставил Алёша. — Мы сейчас как первооткрыватели. Даём географическим объектам свои названия.

— Сдаётся мне, этот топоним используется здесь слишком часто, — сказал Гусятников. — Во всяком случае, я его слышал уже несколько раз.

— Ставлю вопрос на голосование, — произнёс Керманов.

Через несколько минут за новой колонией закрепилось название "Надежда". Решение было принято единогласно.

— Не возражаю. — сказал Гусятников, — пусть будет "Надежда".

Жизнь в "Надежде" у колонистов не задалась с самого начала. Почти у всех вдруг началось расстройство желудка. Полевые работы требовали постоянного пребывания на участках с готовыми к уборке культурами, посеянными прежними владельцами, и лица у многих оказались обожжены безжалостным тропическим солнцем. По телу, даже по тем участкам, что были скрыты одеждой, пошли нарывы.

— Это акклиматизационные болезни, — утешал колонистов Керманов, — мне говорили об этом. Как только организм привыкнет, они пройдут сами собой. Надо немного потерпеть.

Но куда хуже акклиматизационных недугов оказались "пики" — небольшие подкожные паразиты, уберечься от которых было невозможно. Живущие в пыли насекомые, впятеро меньшие, чем блохи, вгрызались в кожу и откладывали яйца, которые постепенно росли, и извлекать их следовало на ранней стадии, пока они не достигли размеров горошины. После операции по извлечению "пиков" человек на два-три дня оказывался совершенно нетрудоспособен: "пики" откладывали яйца исключительно на подошвах и между пальцами ног, и приходилось выжидать, когда ранки хотя бы немного затянутся, чтобы можно было ходить.

Сельское хозяйство в Парагвае, как и предупреждал их в Буэнос-Айресе атаман Хапков, оказалось совершенно непохожим на русское. И дело было не только в разных природных условиях. Абсолютный шок у колонистов вызвали самые обычные коровы. Впрочем, привычными и знакомыми всем с детства бурёнками — кормилицами и поилицами — эти исчадия ада не были совершенно. Они и внешне сильно отличались от русских коров: небольшие, стремительные, поджарые. Они прекрасно бегали и шутя перепрыгивали через изгороди высотой до полутора метров.

Отношение парагвайцев к своим коровам сильно отличалось от отношения русских крестьян. Они совершенно не заботились об их пропитании и содержании, выпуская на круглогодичный выгул. По мере необходимости хозяева находили своих коров и доили их, причём удой в три литра считался хорошим. Примечательно, что случаи похищения бродящих без надзора животных являлись чрезвычайной редкостью: все живущие в округе крестьяне трепетно относились к чужой скотине, понимая, что сами находятся в том же положении, что и соседи.

Коровы, предоставленные сами себе, научились самостоятельно находить пропитание и совершали регулярные набеги на возделанные участки, поедая всё, до чего могли дотянуться. Причём их не могли остановить ни используемые здесь в качестве живой изгороди кустарники с семисантиметровыми шипами, ни заборы из колючей проволоки. Они как-то удивительно ловко научились раздвигать нити проволоки рогами и проникать на огороженный участок. Наименование "исчадия ада" придумал для коров Гусятников.

Отстреливать проникших на плантации "Надежды" чужих коров было неразумно: за этим обязательно последовали бы конфликты с хозяевами, а Керманов не хотел разрушать тщательно выстроенные добрые отношения с парагвайцами. Приходилось регулярно отвлекать от работ одного-двух человек, чтобы отгонять назойливых животных.

Проблемой оказалась и добыча воды. Об этом сначала не задумывались, по российской привычке считая, что достаточно выкопать чуть ли не в любом месте колодец или несколько колодцев — и колония будет в избытке обеспечена водой для технических и пищевых нужд. Но в реальности всё было значительно сложнее. Уже имеющийся колодец оказался слишком скудным, и его воды едва хватало на то, чтобы готовить еду людям, а необходимо было ещё поить скотину и поливать грядки с овощами. Попробовали выкопать в низине новый — и оплошали: очевидно, не имея навыков копания колодцев в парагвайских условиях, повредили находящийся под наносным слоем песка лесной перегной. Вода в новом колодце имела какой-то нездоровый лиловый оттенок и так жутко воняла, что даже подходить к этому месту можно было, лишь зажав нос. Соседи-парагвайцы объяснили, что само место для колодца выбрано неправильно.

Пришлось нанимать местных мастеров. Явился специалист по поиску воды, которого Гусятников тут же окрестил "колдуном". И было за что. Парагваец срезал длинный прут, взял его за концы и руки плотно прижал к животу. Затем он стал бродить кругами, наблюдая за поведением прута. Где он сам собой поднимался вверх, лозоходец приказывал вбить колышек, чтобы отметить место. Гусятников, Каратеев, да и остальные лишь скептически усмехались, не веря в способности "колдуна". И лишь Керманов настоял на продолжении поиска и велел честно расплатиться, после того как тот объявил, что закончил работу.

Когда нанятые рабочие стали рыть в отмеченных колышками местах, скептики были посрамлены, а Керманов ходил, гордо подняв голову: вода оказалась именно там и именно на той глубине, какую указал "колдун".

Алёша работал наравне со взрослыми мужчинами и быстро огрубел и возмужал, хотя ему только недавно исполнилось восемнадцать. У него начали расти усы и борода, причём как-то особенно быстро,