Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

словно пройдя восемнадцатилетний рубеж, рязанский уроженец получил право носить на лице растительность, которая до официального совершеннолетия начала лишь нехотя проклёвываться на щеках и подбородке юноши. Или, возможно, длительное пребывание на свежем воздухе под лучами активного тропического солнца как-то стимулировало рост волос. Алёша не брился, рассчитывая с приобретением усов и бороды выглядеть старше своих лет. Впрочем, не брился никто, включая Керманова.

В разговоре с чиновником из Консепсьона, который изредка навещал русских колонистов, внезапно выяснилось, что в будущем, если они хотят закрепить участок за собой в полном соответствии с парагвайским законодательством, его следует огородить металлической оградой. Увидев, как вытянулись лица Керманова и присутствовавшего при этом разговоре Каратеева, уже представивших, что придётся соорудить нечто вроде палисадника из металлических прутьев в духе вычурной решётки Летнего сада в столице Российской империи, чиновник рассмеялся. Нет-нет, достаточно огородить участок по периметру стальной проволокой, натянутой на вбитых в землю деревянных столбиках. Конечно, он не станет требовать от русских, которых чиновник бесконечно уважает, сделать это немедленно, но… Закон есть закон, и сделать это всё равно придётся.

Когда чиновник уехал в Консепсьон, Керманов с Каратеевым, удручённые внезапно появившейся статьёй расходов, сели за расчёты. Оказалось, что проволоки потребуется около пяти вёрст. Полковник помрачнел: опять непредвиденные траты, и, учитывая все обстоятельства, траты разорительные! Колония существует уже больше трёх месяцев, но до сих пор в неё приходилось только вкладывать деньги, а на убранные кукурузу и маниоку, что посадили прежние хозяева, покупателя найти пока не удалось. Кукуруза оказалась подпорчена дождём, а маниока пришлась сильно по душе здешним муравьям, которые стали потихоньку её подъедать. Когда нашёлся покупатель, оказалось, что маниоки на складе осталось настолько мало, что едва появившийся покупатель отказался забирать урожай. Денег становилось всё меньше и меньше.

— Ничего не поделаешь, Михаил Дмитриевич, — произнёс Керманов, — надо отправлять гонца в Консепсьон за проволокой, пока мы ещё можем её купить. Не желаете съездить? Я бы и сам, да надо руководить колонией. Не откажетесь?

— Увы, Николай Петрович, не могу. Вчера из моих многострадальных ног извлекли шестьдесят семь "пик". Я еле хожу, куда уж там ехать!

— Кого же отправить?

— Да мало ли у нас людей? Степанова-старшего можно. Или Гусятникова. Знаю, вы его недолюбливаете, но он человек настырный, въедливый. Если что поручить — выполнит непременно.

— Действительно, — задумчиво произнёс Керманов, — въедливый. Пусть едет.

Консепсьон, 8–9 января 1933 года

Гусятников отправился в Консепсьон на следующее утро. В повозку, на которой предстояло привезти проволоку, впрягли двух мулов, капитану выделили деньги из кассы колонии. Экспедиция должна была занять не меньше двух дней, в крайнем случае — трёх. В поездку вместе с ним напросился Алёша, и Керманов скрепя сердце выделил ему коня. Алёша с Гусятниковым договорились, что по дороге в Консепсьон повозкой правит юноша, а капитан едет верхом. А на обратном пути они поменяются местами.

Сначала ехали молча, позёвывая по причине многодневного недосыпа, от которого страдали почти все колонисты, так и не сумевшие в полной мере приспособиться к спартанским условиям своего парагвайского бытия. Когда утренняя прохлада постепенно сменилась палящим зноем январского солнца, о дремоте пришлось забыть. Мулов почти не подстёгивали: приученные к упряжи животные шли размеренным шагом, самостоятельно выбирая экономящий силы режим передвижения по открытой солнцу и ветру местности. Лишь изредка Алёше приходилось легонько стегать их кнутом, направляя точно по дороге, в то время как мулы всё время пытались при виде каждого аппетитного пучка травы свернуть с колеи и полакомиться дармовым угощением парагвайской степи.

— Вчера ведь православное Рождество было, — произнёс Гусятников, нарушив их почти четырёхчасовое молчание после отъезда из "Надежды". — А я только сейчас вспомнил.

— Ой, действительно. — Алёша опустил руки с вожжами, и мулы, почувствовав, что седок дал слабину, попытались свернуть вправо, где виднелся отдельно стоящий куст, обильно покрытый чрезвычайно вкусными, с точки зрения животных, листьями.

Но Алёша тут же почти незаметным подёргиванием вожжей поправил упряжку, и мулы, поняв, что попытка непослушания не удалась, покорно вернулись на дорогу.

— Странно, что никто в колонии не вспомнил, — сказал он. — Уж Керманов-то мог бы. Старые люди обычно более религиозны, чем молодёжь.

— Думаю, что вспомнили многие, — ответил Гусятников, — но посчитали, что говорить об этом не надо.

— Почему? — удивился Алёша.

— Люди сильно устают. Усталость — это ведь такая гадкая штука, которая имеет свойство накапливаться. Мы уже несколько месяцев работаем, как лошади на пахоте. Все понимают, что, для того чтобы наладить жизнь в колонии, об отдыхе пока лучше не вспоминать. А Рождество — это такой большой соблазн… — Гусятников усмехнулся. — Помнишь же русскую поговорку: "Летний день весь год кормит". Так уж сложилось, что в Южном полушарии Рождество выпало на лето. Если отвлечься на праздник, потом снова придётся втягиваться в привычный режим работы, а это тяжело. Уж пусть лучше всё остаётся как есть.

Гусятников почесал в задумчивости нос:

— Хотя может, кто-то и правда, забыл. Неудивительно.

Они помолчали. Солнце уже перевалило за высшую точку в небе и начало клониться к закату. До Консепсьона, по расчётам Гусятникова, оставалось вёрст семнадцать. Дорога был плохая, и ускорить движение повозки не удавалось. Едва Алёша начинал понукать животных, хитрые мулы кивали головами, словно соглашаясь с ним, быстрее перебирали ногами и храпели, изображая усердие, но на скорости передвижения это не сказывалось никак.

— В городе к потёмкам будем, — произнёс Гусятников, — жаль. Я рассчитывал сегодня всё купить, а с утра пораньше — обратно.

Алёше было всё равно: ну не с утра пораньше, а чуть позже — какая разница? Его голову занимали другие мысли. Он решил похвастать перед капитаном:

— А Николай Петрович научил меня, как определять на глаз расстояние на местности. У меня хорошо получается.

— Для артиллериста — первое дело, — думая о чём-то своём, ответил Гусятников.

— Хотите, покажу? — не унимался Алёша.

— Что покажешь? — недоумённо спросил Гусятников, словно очнувшись от сна.

— Ну, как расстояние определять.

— Покажи, покажи.

— Какое расстояние определить?

Гусятников огляделся и указал на растущий впереди высокий куст:

— Ну, вот до той… ивы, что ли? Или вербы.

— Виктор Андреевич, да какие здесь ива с вербой? — рассмеялся Алёша. — Нет, может, у реки или у пруда и есть, но здесь же сушь такая. А тот куст, на который вы указываете, — это тот самый падуб, из листьев которого мате делают.

— Ну, падуб так падуб, — согласился Гусятников.

Алёша остановил повозку и внимательно посмотрел на куст:

— От меня до этого куста около шестидесяти метров. Хотите, проверю?

— Как