Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

— Парами шагов. Как же ещё? Не рулеткой же мерить.

Алёша слез с повозки и пошёл по дороге, считая шаги. Мулы тут же двинулись следом — то ли оттого, что считали правильным не отставать от хозяина, то ли благоразумно решив проделать хотя бы часть длинного пути с порожней повозкой. Следом ехал на коне Гусятников.

Юноша подошёл к падубу, сорвал листок и, растерев его в руках, вдохнул запах. Затем отряхнул ладони и повернулся к Гусятникову:

— Сорок одна пара шагов. То есть шестьдесят один с половиной метр.

— Неплохо, — согласился Гусятников. — Для пехотного офицера даже очень неплохо. Но у артиллеристов другие расстояния, поэтому нужны другие навыки.

— Я и формулы тысячных знаю, — похвастал Алёша, снова взбираясь на повозку. — И ещё Николай Петрович научил меня, как использовать ладонь, чтобы определить, какой угол перекрывает предмет вдалеке. А потом можно рассчитать расстояние до него. Хотите, расскажу?

— Ну, валяй, — согласился Гусятников. Ехать молча ему уже надоело, а болтовня спутника помогала скрасить монотонный путь под жарким парагвайским солнцем.

Капитан, чуть улыбаясь, поглядывал на Алёшу, увлечённо делящегося с ним сведениями, которые он сам усвоил ещё двадцать лет назад в кадетском корпусе. И лишь когда на горизонте показались строения Консепсьона, Гусятников сказал:

— Ты почти как мул.

Усмехнувшись на округлившиеся в непонимании глаза юноши, пояснил:

— Когда ты слез с повозки, я начал считать каждый второй шаг левой передней ноги одного из наших мулов. И знаешь, что?

— Что? — растерянно спросил Алёша.

— Тридцать восемь.

По пыльным мостовым Консепсьона они ехали, когда солнце уже почти зашло. Улицы опустели, в воздухе метались вверх-вниз летучие мыши. Неизвестные русским насекомые трещали о чём-то в отделявшей дорогу от грунтового "тротуара" густой траве, которую никто не собирался скашивать.

— Вот чёрт! — сердился Гусятников. — И не найдёшь, где переночевать. Может, прям в повозке и выспимся? Как считаешь, Алексей?

— Гнус заест, — возразил Алёша. — Может, найти того чиновника из здешнего городского управления, что приезжал к нам? Не приютит — так хоть посоветует, где нам можно выспаться.

— Где ж ты сейчас его найдёшь? Управа городская закрыта уже.

— Может, попросимся в первый попавшийся дом? Парагвайцы показались мне радушным народом.

— Это уже на крайний случай. А то ведь неловко как-то.

Они подъехали к зданию, где располагалось городское управление. Дверь в него действительно оказалась закрытой. Огромный висячий замок в неуклюже прибитых проушинах олицетворял неумолимость злой фортуны, заставляющей русских колонистов ночевать на улице.

— Помнится, во время войны в Польше мне довелось пару недель ночевать на улице в марте, — сказал Гусятников. — Утром просыпаешься, а глаза не открыть — ресницы смёрзлись. А один раз, наоборот, проснулся от резкой боли в голени — от холода мышцу судорогой свело.

— Виктор Андреевич, — сказал Алёша, — знаете, мне сейчас вспомнился наш разговор — помните, когда мы прорубали дорогу через лес? Вы ведь совсем не горите желанием работать в "Надежде". Я ведь теперь вижу, что вы человек совсем другого склада. Жизнь в Аркадии[34] — совершенно не для вас.

— Ты наблюдателен, Алексей, хоть годков тебе немного, — ответил Гусятников. — Очень ценное качество. Да, ты прав. Но я уже говорил, что связан обещанием. Пройдёт год, и я здесь не задержусь. Парагвай воюет, а воевать — единственное, что я умею делать хорошо. На следующий же день, как истечёт срок договора, я уйду из "Надежды". Теперь я решил это окончательно.

Он как-то странно посмотрел на Алёшу и прищурился:

— А я ведь не менее наблюдателен, чем ты. И вижу, что тебе эта пастораль тоже не по душе. Не зря же ты так много говорил, что хочешь разыскать следы полковника Фосетта. Юности свойственно стремиться к чему-то новому, неизвестному. Преодолевать трудности, куда-то бежать, кого-то спасать. Думаю, ты тоже не останешься в колонии.

— Я хотел уйти сразу, — признался Алёша, — формальный предлог у меня был.

— Какой же?

— Когда все голосовали за то, чтобы выбрать Николая Петровича диктатором на год, я в выборах участия не принял, потому что мне ещё не было восемнадцати. А теперь мне восемнадцать, и я не связан обещанием.

Гусятников расхохотался:

— Да ты умеешь находить изощрённые аргументы! Словно иезуит! Думаю, у тебя есть прекрасные задатки, чтобы сделать карьеру адвоката.

— У меня нет расположенности к юриспруденции, Виктор Андреевич, — ответил Алёша, — а не ушёл я по другой причине.

— По какой же?

— Я знаю, что мама очень сильно огорчится, если я пойду на войну.

Гусятников хотел что-то сказать, но Алёша перебил его:

— Извините, Виктор Андреевич, я знаю, какие аргументы вы приведёте: что нельзя прятаться за женскую юбку, особенно если это мать. Что надо становиться самостоятельным. Я это всё понимаю. Но родителям сейчас так тяжело: они ведь в непривычной обстановке, им по сорок лет, и им куда тяжелее приспособиться, чем мне. Вот пройдёт год, всё образуется, и я с чистой совестью уйду на войну. Если она к тому времени не закончится.

— Не закончится, Алексей, — сказал Гусятников, — я интересовался всеми обстоятельствами и скажу, что человеческого ресурса у боливийцев в несколько раз больше и у них лучшее вооружение. И пусть парагвайцы — отважные солдаты, так просто и так быстро им не победить. Боюсь, что война затянется на несколько лет. И я совсем не уверен, что победит именно Парагвай.

— Но я всё равно вступлю в парагвайскую армию, — ответил Алёша, — и думаю, мы с вами вступим вместе. Я уверен в этом.

— А как же родители?

— Они привыкнут. И кроме того, я случайно слышал их разговор. Они собираются завести ещё одного ребёнка. Думаю, им будет просто не до меня.

Гусятников не успел ничего ответить. Где-то хлопнула дверь, послышался негромкий разговор по-испански, и из-за угла городской управы вышли двое. Когда они оказались под ярко горящим фонарём, стало видно, что один из них явно местный житель — смуглый, среднего роста, в традиционной для Парагвая одежде. Второй же, возвышающийся над спутником почти на голову, был в форме капитана парагвайской армии и носил роскошные соломенные усы с почти незаметной сединой. Говорили они, как сумел разобрать Алёша, о предстоящей отправке на фронт значительной части здешнего гарнизона. Увлёкшись разговором, капитан споткнулся о некстати оказавшийся на его пути выпирающий из мостовой булыжник, зашипел от боли и громко произнёс по-русски:

— А, чёрт!

Алёша с Гусятниковым переглянулись.

— Извините, господин капитан! — крикнул Гусятников. — Мы с товарищем находимся в несколько затруднительном положении. Вы не могли бы нам помочь?

Разговор затих. Капитан подошёл к колонистам, приложил ладонь к козырьку: