Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

Касьянов, совсем разомлевший от выпитого после каньи вина, снова посмотрел на колонистов лукаво:

— Но самого главного я вам ведь и не сказал.

— Чего вы не сказали? — произнёс Алёша, а Гусятников посмотрел на Касьянова вопросительно.

— В армии Боливии служат сотни полторы кайзеровских офицеров[39], и даже главнокомандующий их армией — Ганс Кундт. Матёрый волчара, против нас в Галиции воевал. Организовал перевооружение боливийской армии. И не живётся же старичку[40] спокойно! Неужели ж мы, русские, не побьём пруссаков?

Хмельной Касьянов повернулся к окну и дурашливо показал в темноту язык:

— Немец-перец-колбаса, кислая капуста!

Тут же, спохватившись, он смутился и рассмеялся:

— Простите, ради бога, моё скоморошество! Многие русские рассматривают нынешнее противостояние с немцами как продолжение мировой войны. И горят желанием доказать чёртовым пруссакам, что славяне воюют лучше их.

— У нас в колонии есть немцы, — сказал Гусятников, — и я ещё с мировой войны лично знаком с несколькими прекрасными русскими офицерами, носящими немецкие фамилии.

— Ну, простите, — примирительно произнёс Касьянов, — я знаю, что многие лифляндские немцы честно и храбро воевали за Российскую империю. У меня приятель был — Володя Флейшер. Православный. Говорил, что русский — это не национальность, а состояние души. Ещё говорил: "Хочешь быть русским — будь им". Жаль, погиб во время Брусиловского прорыва[41].

Он выдохнул и замолчал. Молчали и колонисты. Тема войны интересовала и Гусятникова, и Алёшу, и говорить о ней можно было хоть до утра. Но прошло уже полночи, а назавтра предстоял обратный путь до "Надежды" — по адской жаре в местности, где колодцы редки, и совершенно нет возможности укрыться под раскидистой кроной дерева. Гусятников зевнул, прикрыв рот ладошкой.

— Спать пора, пожалуй, — сказал он. — За полночь уже, а завтра ещё проволоку грузить да везти по такому пеклу.

— Да, господа, — согласился Касьянов. — Вы, если не управитесь за день, можете рассчитывать на меня. Места в гостинице хватит. Я всё равно только послезавтра уезжаю.

— Благодарю, Борис Павлович, — ответил Гусятников, — но нам задерживаться не стоит. Работы невпроворот.

На том и разошлись по своим номерам. Наутро Гусятников и Алёша, встав пораньше, быстро нашли магазин, торгующий в числе прочих товаров проволокой, благодаря парагвайским законам сильно востребованной у здешних фермеров, и, загрузив несколько мотков катанки сечением три миллиметра, отчего рессоры повозки основательно прогнулись, заехали в гостиницу попрощаться с Касьяновым. К сожалению, капитана они там не застали: тот вскоре после того, как колонисты отправились на поиски проволоки, уехал на военную базу и пока не вернулся.

— Жаль, — сказал Гусятников. — Но ждать мы не можем. Ну, да Бог даст — ещё встретимся.

В магазинчике при гостинице Гусятников обнаружил в числе прочих европейских товаров сигареты "Gitanes". Поморщился, увидев цену, но, вспомнив о предпочтениях Керманова, купил ему в подарок несколько пачек.

Алёша взобрался на коня, капитан сел на повозку и взял вожжи. Им предстояла длинная дорога до "Надежды" и доставка груза для предприятия, в успех которого они не верили. Встретиться с Касьяновым колонистам больше не удалось. Шестнадцатого февраля 1933 года ротмистр второго драгунского полка армии Российской империи, капитан парагвайской армии Борис Павлович Касьянов был убит в сражении за форт Сааведра. Он стал вторым из шести русских, погибших на этой войне.

Окрестности Консепсьона — форт Алиуата, сентябрь — ноябрь 1933 года

Родителям о своём решении Алёша решил пока не говорить, опасаясь, что они станут волноваться и начнут отговаривать его. Гусятников согласился с юношей:

— Тут как при визите к зубному врачу: сразу — раз, и готово. И лучше — перед самым отъездом, чтобы ты потом поменьше у них перед глазами крутился. Так им спокойнее. А то скажешь сейчас — столько расстройства будет.

Керманову было теперь не до Алёши, и основам тактики сухопутного боя его учил Гусятников. Как только подворачивался случай, они подряжались на одну работу, и беседовали вдалеке от посторонних ушей.

— Наблюдать за местностью надо лёжа, — учил его Гусятников, — выбираешь участок с неровным профилем, выдвигаешься к нему скрытно, падёшь на землю или ползком добираешься и смотришь, что там у противника. Стараешься, чтобы голова твоя выглядела как естественный элемент рельефа. А вот, например, стоя выглядывать из-за дерева категорически не рекомендую, потому что при таком способе наблюдения неестественность внезапно появившегося у ствола округлого предмета — то есть твоей головы — будет врагу предельно понятна. Тогда вражеский снайпер наводит на подозрительный предмет перекрестье своего оптического прицела и нажимает спусковой крючок. И, как говорил мой наставник в кадетском училище капитан Новиков, ба-бах — и в чердаке отдушина. А это — плохо.

Оба понимали, что далеко не все парагвайские солдаты умеют говорить по-испански. Скорее, таких даже меньшинство. Поэтому они, доселе интересовавшиеся языком гуарани лишь от случая к случаю, взялись за дело основательно. Благо фермеры с окружающих "Надежду" чакр все поголовно владели этим языком, часто в ущерб испанскому. Степанов-старший с подозрением поглядывал на новые увлечения сына, но ничего не говорил. Кажется, Николай Сергеевич догадывался, о чём думает Алёша, потому что однажды протянул ему приобретённый у зажиточных соседей карабин Манлихера, принадлежавший старшему сыну главы семьи, погибшему недавно при сражении за форт На-нава[42]. К карабину прилагались три сотни патронов с шестью пачками[43].

Алёша стрелял из винтовки довольно неплохо, но до сих пор ему приходилось делать это в условиях тира или стрельбища. Сейчас под руководством Гусятникова и кое-кого из соседей-парагвайцев он приобретал навыки, которые пригодятся ему на войне: бесшумность передвижения по тропическому лесу, способность скрытно подкрадываться к цели и метко стрелять навскидку без подготовки.

Когда Алёша, истекая потом и скрипя от напряжения зубами, принёс с охоты двух пекари[44], каждый из которых весил не меньше тридцати килограмм, Керманов, доселе относившийся с раздражением к его увлечению, нередко отрывавшему пару молодых здоровых рук от труда на благо колонии, теперь благосклонно кивнул и внимательно посмотрел юноше прямо в глаза. Не только Керманов, но и все колонисты уже прекрасно понимали, почему Алёша уделяет стрелковым упражнениям так много времени, и лишь Ирина Васильевна находилась в счастливом неведении. Ни у кого из колонистов язык не поворачивался сказать женщине, что её сын вскоре покинет