За высоким плетнем - Виталий Александрович Закруткин

— Какая ж тогда причина всему этому? — поглядывая на председателя, спросил Федор.— Чем же вы, к примеру, объясните то, что среди станичных колхозников есть такие... суслики?

— Тут, товарищ Максимов, не одна причина,— серьезно и строго ответил председатель.— Это тому, кто колхоз только понаслышке знает, может показаться, что тут простое дело: лекцию, дескать, прочитал или же статью в газетке напечатал про трудовой подъем — и все стали чистенькими!

— Ну, а все ж таки? Чем вы объясняете все это?

— Оно, конечно, и война разболтала кой-кого,— задумчиво протянул Плужников,— а кой у кого руки от послевоенных трудностей опустились... На ином, скажем, оккупация следы свои оставила, будто черной оспой человека тронула, а другой, к слову сказать, детьми своими козырять стал — герои, мол, у меня, Родину защищали, так мне, значится, отдыхать положено... Третий обидишки мелкие, дрянь всякую в душу себе откладывает, как в торбу собирает: то ему трудодни счетовод неправильно начислил, то кому-то привилегию перед ним сделали... Ну а четвертый... четвертый, глядишь, всеми энтими причинами убрался, как кобель репьями... Так что, товарищ Максимов, тут до каждого свой подход надо иметь и думку его знать надо поглубже, как полагается...

— Ну, и много у вас таких... с репьями? — спросил Федор, поглядывая на Катю.

Председатель махнул рукой:

— Нет уж, бог миловал! Люди у нас как люди. На совесть работают. А ежели и есть такие, как ваш папаша, то их, могу сказать, на пальцах пересчитать можно. Да и дорожка ихняя в завтрашнем дне обрывается, потому что колхозная дорога куда красивше и ширше выглядывает!

Председатель поднялся, нахлобучил фуражку, лицо его стало каменно-неподвижным:

— Так-то, товарищ Максимов. А насчет папаши, энто вы уж сами глядите. Только видно по всему, что он в другую сторону дорогу свою направил, и нам с ним не договориться. Скажу вам только, что народ требует исключить его из колхоза...

Тихон Иванович произнес это, уже глядя прямо в глаза Федору, и Федор понял, что председателю не хотелось говорить то, что он вынужден был сказать.

Встав со снопа, Федор протянул председателю руку:

— Спасибо за разговор. Мне все ясно.

— Бывайте здоровы, товарищ Максимов,— сказал Тихон Иванович,— может, вам неприятно слушать такое про родного отца, извиняйте тогда...

Заложив руки за спину, он медленно пошел по стерне и скрылся за копной, где его ждал кучер с линейкой. Федор проводил его взглядом и повернулся к Кате, не проронившей ни одного слова.

— А ты чего скажешь, товарищ бригадир? — спросил он, пряча в насмешливом тоне стыд за отца и неловкость перед Катей.— Согласна ты с председателем?

Катя ничего не ответила, и он, удивляясь ее молчанию, заглянул ей в глаза, придвинулся ближе и притих.

Его рука коснулась маленькой, жесткой Катиной руки.

— Так ты ничего не скажешь? — повторил Федор, уже сам не понимая, о чем он спрашивает.

Она только сжимала его пальцы горячей ладонью, пристально смотрела на него, и на усталом лице ее блуждала улыбка.

— Не скажешь? — прошептал Федор, подвигаясь еще ближе.

Катя медленно качнула головой, закрыла глаза и, вздохнув, наклонилась к нему.

Он прижал ее ладонь к разгоряченной щеке и вдруг рванулся и крепко поцеловал ее в губы. И она не только не отодвинулась, но прильнула к нему всем телом и затихла.

— Я ведь и не знал, какая ты теперь стала,— задыхаясь, сказал Федор,— помнил только, как ты в белых штанах матросский танец на школьном вечере танцевала да пела с Паней песню про море. Хорошая была песня...

Перебирая пышную Катину косу, он промолвил тихо:

— Да, хорошая была песня... А сколько воды с тех пор утекло и сколько бед люди пережили. И запомнилось мне, как я первое письмо твое получил. Было это в Польше, в городе Познани, я в госпитале лежал. Палата здоровенная, коек на двести, а мне в ней одному лежать довелось, потому что раненых уже не было, почти без боев вперед продвигались. Лежал я один, и такая меня скука одолела — хоть вешайся!

Катя полушутя отодвинулась от Федора и спросила с обидой:

— Так, может, ты от скуки переписку со мною затеял?

Она еще что-то хотела сказать, но Федор закрыл ей рот поцелуем и зашептал укоризненно:

— Глупая ты моя! Да разве не видно было того, что я болею за тобой? Ведь я отцу и матери столько писем не писал, сколько тебе.

Всматриваясь в красивое, чуть скуластое лицо Федора, ласково расстегивая и застегивая пуговицы его гимнастерки, Катя вздохнула:

— А чего ж ты, Федя, домой не хочешь стремиться? Другие все поскидали свои погоны, почти все в станицу поприехали, а ты служишь и служишь. Чего ж я целый век только письма писать тебе буду?

Федор задумался:

— А мне уже немного осталось служить.

Память мгновенно перенесла его в тот самый городок, где стоял его полк. Он на секунду услышал утренний сигнал горниста, мерный топот конских копыт по асфальту, легкое и ладное позвякиванье клинков, увидел свой третий эскадрон на рыжих конях, узнал товарищей, которые каждый день шагом проезжали у подножия могильных памятников с красными звездами. На этих памятниках еще не успели рассыпаться в прах перевитые лентами венки...

— Про это мы еще поговорим,— с усилием вымолвил Федор,— трудно оторвать себя от того, что уже стало твоим...— И, подумав, что своим ответом он мог посеять в душе Кати подозрения, Федор добавил тихо: — Мы поженимся с тобой, Катенька.

Они долго сидели, прильнув друг к другу, лаская один другого едва заметным движением рук, и перед ними далеко расстилалась тронутая предутренней росой, светлеющая по лощинам голубыми туманами степь...

...Уже совсем побелела луна. Снизу, от невидимой реки, повеяло прохладным ветерком. За холмом, на хуторе, запели петухи. На полевом стане зашевелились люди.

Катя глубоко вздохнула, в последний раз приникла к Федору обмякшим теплым телом и прошептала тихонько:

— Пойдем. Пора вставать.

Приезд Федора внес в максимовскую семью разлад. Вся семья, не исключая и Тимофея Степановича, понимала, что после смерти Прохора Федор