Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс
Тем временем мистер Клят продолжал бодрым тенором:
— Мне хотелось бы снять вас в спортивном костюме, мистер Дворкиц. Думаю, вы в нем будете очень хорошо смотреться. Вы играете в крикет? Нет? Ну, значит, в теннис. Но почему бы не в крикет? Мужская игра! Составьте для меня список всего, во что вы играете. Ваши виды спорта. Альпинизм? Автор вашего сложения, мистер Дворкиц, будет хорошо смотреться на скале, среди заснеженных горных пейзажей.
§ 3
Они довольно исчерпывающе исследовали всю территорию, прежде чем закончили. Кое-какие участки проходили по второму кругу. Во всем чувствовалась основательность. Иные вещи, сказанные мистером Клятом, уже смутно мерещились мистеру Дворкицу знакомыми. Это были сплошь отрывки из того умного эссе-заявки, принесшего мистеру Кляту его назначение, или же отклик и продолжение мыслей, вброшенных в прежние разговоры самим мистером Дворкицем.
Временами мистера Клята охватывала неудержимая потребность записывать. Он останавливал пролетающую мысль взмахом набрякшей красной ладони, будто ловил такси.
— Я должен это записать, — говорил он. — Должен-должен! Какая будет потеря, если это забудется. — Он подходил к бюро и строчил, тяжело дыша и выкрикивая обрывочные слова, пока мистер Дворкиц отходил к окну, напевая что-то себе под нос и поглядывая на их проекты под новым углом.
И пока они исследовали окрестности и воссоздавали свой путь, они закладывали основу для тех самых проектов, что должны были превратить мистера Дворкица из эстетствующего гения, постепенно проникавшего в ряды читающих снобов-интеллектуалов, в автора планетарного масштаба, обладающего авторитетом и властью, — в Великого Писателя. Ему вскоре предстояло, согласно их планам, отправиться в многочисленные железнодорожные и автомобильные поездки, ступить на добрый десяток заваленных цветами перронов, кланяться и улыбаться из окон поездов, со сцен и балконов, поворачиваясь время от времени и весело помахивая рукой фотографам. В тот самый день были запущены механизмы, способные вскорости превратить Роуленда Дворкица в пусть нечастый, но ценный источник идей и переживаний для всей нации.
— Случайные поводы для выхода в свет, — так характеризовал их мистер Клят. — Максимально спонтанные. Но отыгрывать их надо безупречно. Делайте их незабываемыми. Учитель желает продвинуть свою школу, используя ваше имя. Некий институт стремится получить благодаря вам упоминание в прессе. Это своего рода бартер — взаимная реклама. Обычно-то вы, само собой, отказываете. Неохотно, но твердо. Но не всегда. Порой, как бы из чистой дружеской благосклонности, вы соглашаетесь. Например, ради какой-нибудь скромной, живописной сельской школы. И тогда вы толкаете юношам речи, полные глубины и трогательности, — слова, что останутся в их памяти, в памяти их матерей и в памяти тех, кто пишет о школах. Настоящее откровение тончайших чувств.
— Чувства? Надеюсь, не сантименты какие-нибудь! В конце концов, это же не совсем соответствует моему облику, правда ведь? Не хотелось бы выставлять свои чувства напоказ, вы понимаете.
— И не нужно. Я и не прошу об этом. Достаточно как бы приоткрыть ту дверцу, за коей — сердце. Позвольте им мельком увидеть его, а затем — мгновенно! — захлопывайте и прячьтесь от толпы за фирменной загадочной улыбкой Дворкица.
Мистер Дворкиц посмотрел на Клята скептически, и тот поспешил дальше.
— Во всех направлениях, — сказал он, — есть поводы для появления на публике. То, что я назвал бы вашими Естественными Случаями. Например, сельскохозяйственные собрания. Ужины пожарных команд. Выставки домашней птицы.
— Но какое мне дело до домашней птицы?
— Именно. Вот именно. Какое вам дело до домашней птицы? Сразу же возбуждает любопытство. И вы отлично показываете себя среди кур! Понимаете? И потом много недель люди не смогут взглянуть на курицу, не вспомнив забавных, интересных, проницательных вещей, сказанных вами на выставке. Ведь именно то, с чем вас вроде как неуместно связывать, — оно-то и расширяет ваш образ, укрепляет постамент под вами, чтобы, — тут мистер Клят возвысил голос до утробного полнотельного рева и замахал руками так, будто шел в кавалерийскую атаку, — вознести вас в самый зенит!
— Но я не хочу выглядеть эдаким всезнайкой, знаете ли.
— А я и не намерен делать из вас Джона Треплюсь-За-Всех. Не бойтесь. Просто время от времени позволяйте себе интерес к необычному. Как бы невзначай. Так и выработаете ту самую безошибочную, везде и всюду узнаваемую дворкицевскую манеру.
— Хм, — протянул мистер Дворкиц.
Мистер Клят перешел к теме, уже затронутой в его первом письме: корреспонденция от поклонников, великий вопрос об автографах, подписанные снимки.
— Зачем быть грубым с этими бедными созданиями? — воззвал он. — Вы тратите от силы минуту, и после этого счастливый получатель становится, так сказать, вашим неоплачиваемым агентом, он чувствует нечто вроде избранности, следит за вашей карьерой в газетах — он может даже купить ваши книги!
Мистер Дворкиц сделал скептическую гримасу.
— Такое случается, — стойко заявил мистер Клят. — Не поверите, но кое-кто из таких вот любителей писать письма умеет еще и читать книги. Уж я-то знаю. И, конечно, люди, обращающиеся к вам за советом — спрашивающие, что вы думаете о детском параличе, или о психоанализе, или о пересечении экватора, или о том, когда стричь волосы, или какие книги им читать… для вас они — небольшая морока, зато потом они цитируют вас годами. И знаете, я могу все ответы писать сам — просто передавать вам машинописное письмо для одобрения. Могу вас заверить: мы должны это делать. Нельзя пренебрегать этими… этими сектантами, почитающими литераторов. Я могу все устроить для вас играючи. Как-нибудь на досуге просто набросайте для меня, скажем так, магистральную линию: предпочтения и особенности, моральные принципы, все в таком духе. Я не стану беспокоить вас понапрасну. Все, что вам останется, — поставить свою личную подпись.
— Даже это звучит утомительно, — заявил мистер Дворкиц.
— Это удобрение почвы, где взойдет ваш лавр! — взмолился мистер Клят.
§ 4
Они пообедали вместе в ресторане «Холборн», этой мекке деловых людей; мистер Дворкиц смог изучить застольные манеры мистера Клята. Те оказались поистине широки, с размахом: локти Клят отставлял далеко в стороны. Дворкиц, по своему островному английскому обыкновению, решил, что эти манеры наверняка приобретены за границей: там людей куда лучше кормят, зато они менее культурно едят. Мистер Клят, казалось, никогда не смотрел в тарелку — он просто наклонялся и зачерпывал еду в себя, ловко подхватывая ртом то, что поднималось к нему навстречу. Широту его жестов усугубляли нож с вилкой, речь его усыпалась крошками, ибо он все говорил и говорил.