Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

Мистер Дворкиц отмел зловещее предложение в сторону изящным нетерпеливым жестом и повернулся к официанту за счетом.

— Я люблю все это, — продолжал тем временем мистер Клят. — Я всем этим очарован. Я ведь прирожденный поддакиватель. Когда другие младенцы говорили «па-па», «ма-ма», я, должно быть, говорил «да-да». Лояльность меня прямо-таки переполняет порой. И тогда я становлюсь сам не свой. Приходится искать разрядки.

§ 5

Вернувшись домой из конторы в многоквартирном здании, мистер Дворкиц принял ванну. Иногда ему нравилось отмокать в ванне и думать. Сейчас он как раз думал.

Он пробыл в ванне довольно долго, размышляя про вульгарность, претенциозность, словесную несдержанность, полное отсутствие щепетильности и деликатности, вероятную нечестность и неоспоримую энергию мистера Клята. И мистер Дворкиц сказал себе, что не хотел бы видеть ассистента каким-либо другим.

Этот человек был его инструментом, орудием.

— Наемник. Браво[44]. Мой приспешник, — повторял мистер Дворкиц, чувствуя себя флорентийским дворянином лучших времен. — Мой верный пес. Кстати, а почему пес? «Пес» все-таки слишком уничижительно. Может, мой… слон? В боевых латах. Роуленд Дворкиц идет в атаку на боевом слоне, а рядом — его верный пес!

Мистер Дворкиц выразил себе одобрение, взбаламутив воду. Затем снова замер.

Шутки в сторону — Клят ему пригодится. В торопливом, перенаселенном, жестоком новом мире такие агенты необходимы. Можно не обедать с мусорщиком, обслуживающим твой дом, но пользоваться его услугами — святое дело.

Мистер Дворкиц начал вытираться полотенцем, постреливая взглядом в зеркало на стене ванной комнаты — и чувствуя себя, ни много ни мало, флорентийским вельможей.

За ужином в тот вечер он был необычайно доброжелателен.

Брунгильда не могла представить, что на него нашло.

§ 1

В октябре того года выдалась полоса золотых дней, когда Брунгильда чувствовала себя довольно одинокой и поглощенной собственными мыслями. Муж уехал в Шотландию — в одну из тех новых вылазок, ставших повторяющимися переменными в узоре их жизни. Ему предстояло прочесть лекцию о «Силе и тонкости» студенческому обществу Данбаттокского университетского колледжа, а затем провести неделю с четой Бернадипс в замке Гарви.

Эти новые, все более долгие отлучки озадачивали ее. Они, казалось бы, развязывали руки. Она чувствовала — и он вел себя так, словно тоже чувствовал, — что их негласный договор молчаливо нарушается.

Он был настолько немногословен, насколько возможно, касательно всех этих мест и целей своих поездок. Но неизменно в течение нескольких дней после каждой вылазки его пачки газетных вырезок разрастались и пухли, и по ним она старалась понять направление его действий. При всем желании найти в этом некий смысл она все больше склонялась к выводу, что по какой-то причине — возможно, отчасти по ее собственной вине, но вообще это вряд ли — в ее муже проснулась долго подавлявшаяся страсть к самолюбованию, и он теперь, как говаривали в школе, «рисовался». Он уезжал от нее, чтобы хорошенько порисоваться. Но зачем?

До нынешней поездки в Шотландию было уже четыре таких экспедиции. В них она не участвовала и о двух из них вообще не слыхала, пока до нее не дошли отчеты. Об одной она впервые узнала, неожиданно увидев его в кинохронике в кинотеатре «Кёрзон»: он — блестящий игрок с битой в ежегодном благотворительном крикетном матче между актерами и писателями в Лонг-Марринбери. Она никогда не подозревала в Роуленде интереса к крикету и не придала значения тому, что он провел августовские выходные с несколькими другими писателями в Эссексе. Она не знала, что он брал тайные интенсивные уроки у профессионала за две недели до этого события. Но тут, к ее крайнему изумлению, он появился в ярких новых теннисках, с битой наперевес, задравши подбородок, до крайности доброжелательный — самый красивый писатель в группе! Он буквально крал кадр.

«Автор „Гибкой ивы“ показывает, что умеет обращаться с ивой», — гласила подпись.

«Но ведь „Гибкая ива“ в его книге — титул китайской дамы!» — запротестовала про себя Брунгильда. А затем пришли вырезки. До сих пор актеры и писатели проводили свой счастливый маленький матч в Уилтшире, обычно при удачной погоде, предаваясь милой смеси настоящего и вымышленного ребячества и в самом деле будучи «своими ребятами» при минимуме мягкой и добродушной публичности. Но в этом году, с появлением мистера Роуленда Дворкица в роли новой звезды — никто толком не знал, как он умудрился выбиться из простого бэтсмена в олл-раундеры[45], — все незаметно изменилось. Конечно же, прямой ответственности на мистера Дворкица возложить было нельзя, но на сцене объявился новый и внушительный охотник за кадрами с густыми темными кудрями, явным косоглазием, многодиапазонной голосистостью, цепкими руками и настойчивой, прямо-таки гипнотизирующей жестикуляцией, безусловно сосредоточенный на мистере Дворкице. Он, конечно, снимал всех, но мало какие из этих других кадров дожили до публикации. Он же, как выяснилось, оказался представителем «Топикал Филмз». Очень немногие из игроков — причем даже среди актеров! — поняли, что их снимают, пока дело не было сделано. Потом возможности позировать уже не представилось. Возможно, кое-кто смутно догадывался о положении дел, но Дворкиц оставался бодрым, аки флаг на хорошем ветру, когда к нему подозрительно приглядывались. И большинство тех, кто находился с ним в тот момент на поле, были слишком озабочены тем, как будут смотреться в кадре, чтобы вспомнить еще и о нем.

Поток крикетных вырезок едва иссяк в английских газетах и только начинался в американских изданиях, когда выяснилось, что мистер Роуленд Дворкиц открыл творчество Квильпа Крохаля — художника из Уэстербриджа, рисующего клубничным соком.

Брунгильда никогда не слышала об этом Квильпе. Роули ни разу не обмолвился о нем и словом. А тут вдруг он открывает местную выставку «сияющих розовых картин», как он их назвал, и делает из этого общенациональное событие. Выяснилось, что он на днях ехал из Лондона по дороге, а с ним — до тех пор недосягаемый для него блумсберийский контингент, а также герцогиня Шонтс и леди Цитерея и так далее и тому подобное; и, само собой, тот бывалый мастер съемки с крикетного события. И вот стоит Роуленд, вещая что-то об «особом цветовом чутье», враз поднявшем Квильпа Крохаля из статуса стыдливого любителя в теплице чуть ли не до мировой сенсации.

Во время завтрака Брунгильда стояла у стола с вырезкой в руке, когда Роуленд спустился.

— Я не знала, что ты интересуешься живописью, — заметила она.

— Ах, господи! — сказал Роуленд, изображая досаду с той достоверностью, что не обманула бы и собаку. — Они