Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

— Ты мне не говорил.

— Это чистый экспромт. Меня просто понесло. Они что, напечатали мою речь?

— Дословно, я полагаю, — сказала она, протягивая ему вырезку.

Он прочел.

— Довольно неплохо, — сказал он, садясь завтракать.

— Я бы хотела увидеть эти картины, — заметила она после паузы.

Он замер с половиной сосиски на вилке и глубоко задумался.

— Если бы ты там была, дорогая, — сказал он, — я бы сразу понял, что эти картины — мазня. А я этого не хотел.

— Почему?

— Так сложилось.

— Они были мазней?

— С примесью чего-то еще. Я пытался это выразить…

Она взглянула на него искоса. Что он пытался выразить?

— Тебе нравятся эти новые сосиски? — спросила она совершенно без надобности.

— Этот Квильп добивается эффекта естественным образом, как закат солнца, — начал объяснять Роуленд. — У него за душой и тени замысла нет. И все-таки картины у него эффектные. Меня попросили приехать совсем внезапно… И вообще тебе бы там не понравилось.

Следующим сюрпризом для Брунгильды стало присутствие ее столь инертного прежде мужа — очень серьезного и задумчивого — на Летней мирной конференции, собравшейся, чтобы негромким образом препятствовать войне, в приятной обстановке близ Бирмингема. Здесь фотограф запечатлел его довольно крупно и близко — с очень унылым лицом. Дворкиц возвышался среди папоротников, а фоном служили епископ и либерально настроенная пэресса, оба не в фокусе. Речь была на другой странице газеты, и ее напечатали довольно подробно. Он был бы последним, сказал он, «кто стал бы отрицать благородную традицию Воина в прошлом. В его понимании Рыцарь в Доспехах стоял рядом со Святым. В те времена Оружием был Меч. Он выбирал. Он смотрел, кого ему поразить…» И так далее.

Брун прочла все это с выражением смиренного интереса. Ее супруг «осмелился внести одно-два предложения, но без особой надежды, что его слова будут услышаны». Суть была проста: полный запрет воздушной войны, применения ядовитых газов, взрывчатых веществ и зажигательных средств. Вот так вот.

Брунгильда еще никогда не подходила так близко к тому, чтобы счесть мужа ослом. Ее охватило — а случалось это редко! — желание высказать критику.

— Но, дорогой, — спросила она, опуская газету. — Кто же запретит воздушную войну, применение газа, взрывчатых веществ и зажигательных средств?

Он не взглянул на нее. Как редко теперь их взгляды встречались!

Он встал.

— Именно отсутствие веры, — медленно сказал он, — и делает современный мир таким ужасным.

Вот и все.

Он тихо вышел из комнаты.

«Либо это я — скалящий зубы скептик, — подумала Брунгильда, — либо это Роули — обидчивый восьмилетний ребенок».

Ей становилось все яснее: если Роули не восьмилетний ребенок, ее замужняя жизнь становится невыносимой. И даже если он все-таки восьмилетний ребенок, жизнь с ним ни капельки не удовлетворительна. Она отложила газету и занялась домашним хозяйством.

Четвертая вылазка привела Роули в популярный приморский курорт Морганспул на денек — открыть выставку «Флота причудливых корабликов». Снова Брунгильда узнала об этом постфактум. Флот причудливых корабликов представлял собой коллекцию корабельных моделей, серебряных и из слоновой кости, из воска, стекла и фарфора, а также моделей, сделанных в тюрьмах, и моделек, искусно собранных умельцами внутри стеклянных бутылок. Тот, кто собрал эту коллекцию, завещал ее городу Морганспул, и по внезапному приглашению мэра леди Цитерея привезла Дворкица из Лондона на машине, чтобы он открыл выставку. И здесь снова возобладала вдумчивая сторона Роули. «Человек — вечный странник — создает себе дом, а затем над самым очагом ставит модель корабля».

Но последний отъезд Роуленда в этой его новой карьере бабочки, летящей на огонек славы, расстроил жену куда больше, чем все предыдущие. Теперь ее муж зашел далековато по пути разлуки. До сих пор между ними, казалось, молчаливо существовало соглашение, что в обществе они появляются вместе. На выходные дни, званые обеды и прочее в таком духе они составляли пару: ей пристало красиво одеться, мило выглядеть, хорошо себя вести и всячески делать ему честь. Так она и делала. Еще совсем недавно Роуленд выказывал несомненную гордость за нее. Она казалась неотъемлемой частью его ансамбля.

Она находила веселое удовольствие в этих визитах. Было забавно — в виде этакой игры в скептическое «Кто есть кто» — разглядывать прибывающих гостей, болтать и играть, осматривать деревенский зал, приходскую церковь или разрушенный замок. И до чего же было приятно потом наконец добраться до своей мещанской спаленки — и обменяться с мужем впечатлениями о компании! Обычно он заканчивал тем, что говорил ей: нигде в мире он не знал женщины прекраснее, и чем больше он смотрит на других, тем больше ее обожает. А затем — коленопреклонение у ее кресла и нежные откровенности.

Если такого рода вещи предстояло вычеркнуть и Роули намеревался проводить выходные и даже бóльшие части недели без нее, то у миссис Роуленд Дворкиц окажется в распоряжении куда больше времени и сил, чем обычно. Проблема только в том, что она совершенно не знала, как этим внезапным даром распорядиться. Что она будет делать сама с собой? Не то чтобы она превратилась в брошенную жену. Не то чтобы Роули перестал быть — в общепринятом смысле — ее супругом. Он не покидал ее; он просто переливался через границы. Заливал соседние земли. Он был жаден. Но из своих вылазок он возвращался пышущим признательным мужем — довольно страстным, дико самодовольным и совершенно не подозревающим, что он может стать ей нежеланным.

Какая-то гордость подбивала ее сбить с него спесь. Она отгородилась от него на приеме у Храпринга Лицера, хоть тогда он об этом так и не узнал. А что, если она отгородится от него здесь, дома, в святая святых? Конечно же, он изумится и ущемится так, как еще свет не видывал.

Искушение сделать нечто подобное — хотя бы затем, чтобы услышать, как он станет спорить, — было очень велико. Она улыбнулась украдкой и добавила это в свой невидимый список планов на будущее.

Она задумалась о том, как быстро забываются любовные ласки. Неужели все люди забывают эти напряженные мгновения так же, как она? Неужели не бывает прочных союзов страсти? Являются ли они этакой полуреальностью, гибридом пережитого и грез? Когда-то, если только память ее не обманывает, Роули был ее Богом, а его любовь к ней — целой страной чудес; а затем наступила долгая фаза сердечного взаимного одобрения. По крайней мере, так это представлялось ей ныне в той странной области ее сознания, в той беспокойной области, где повторяющийся ток непрерывно размывает грани и подробности событий. Но одно бесспорно: их