Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

§ 2

И вдруг ей пришло в голову, что она совершенно разлюбила Роули — и что в равной степени он сам разлюбил ее. Ничто не навело ее на эту мысль. Это внезапно всплыло в ее сознании как очевидный факт. Увы, на этот факт ни один из них долгое время не обращал внимания. Но теперь ее мысли уподобились некой химической смеси, достигшей мало-помалу точки кипения — и взорвавшейся.

Внезапно ей стало ясно, что она не любит его, что она не восхищается им, что она испытывает к нему лишь призрак уважения, что она знает его как невыносимо тщеславного и неискреннего человека. В этом осознании не сыграл роль процесс постепенных подозрений и открытий. Все просто стало ей ясно в один прекрасный миг: окно в келью души открылось, хлынул свет дня и затопил все кругом. И вдобавок ко всему кто-то еще зажег под потолком электрическую лампочку — мимолетно.

— Так вот в чем дело! — произнесла Брунгильда.

На какое-то время ее мысли застыли на этом пределе. По чистой инерции она продолжала вести обычную повседневную жизнь: посетила две распродажи постельного белья, дабы заменить изношенный домашний комплект, навестила немощную двоюродную бабушку, поиграла с ней в безик[46] и обсудила вопрос о переводе ее из нынешнего пансиона в гораздо более комфортабельный и едва ли более дорогой отель. Она посетила выставку Королевского садоводческого общества. Она поприсутствовала — скорее для того, чтобы проголосовать, нежели для того, чтобы пообщаться, — на заседании комитета жилищного общества Марилебона, постепенно скупавшего трущобы и перестраивавшего их в сносные, но не слишком дорогие жилища для рабочего класса. Это было достойное похвалы, основанное на здравом смысле предприятие, и в него она вложила триста фунтов собственных денег, несмотря на определенное неодобрение со стороны Роули: он не считал разумным мешать финансовые дела с общественным служением.

Затем, когда она сидела за столом и слушала отчет секретаря, ее мозг снова заработал.

Что же делать современной замужней женщине, обнаружившей, что она не любит своего мужа — и что он совершенно очевидно теряет к ней всякий интерес, кроме телесного?

Новая мысль, едва зародившись, поглотила столько мощностей ее ума, что бедному председателю собрания пришлось дважды спрашивать Брунгильду, голосовала она за предложение или против него, прежде чем он добился вразумительного ответа.

§ 3

Мысль, вырвавшись из горнила мозга, устремилась вперед и безжалостно увлекла Брунгильду за собой. Она размышляла весь день и значительную часть очень беспокойной ночи. «Что мне с этим делать? — спрашивала она себя. — Какие перспективы открываются передо мной?»

Она изо всех сил пыталась вспомнить, когда именно она перестала любить Роули. Поразительнее всего было то, что теперь ей казалось, будто еще тогда, очень давно, еще в те далекие дни среди озер, она знала, что не любит его.

Неужели жизнь сыграла с ней злую шутку? Или она по какой-то собственной вине споткнулась на пороге жизни? Возможно, она вступила во взрослую жизнь чересчур резко — уверенно и самонадеянно. Не слишком ли много она на себя взяла? В те радостные дни, когда ей было от семнадцати до двадцати, она надеялась и чаяла замечательной близости, что будет расти и развиваться на протяжении многих лет. Роуленд, казалось, был именно тем, в ком она нуждалась. Они были безумно влюблены друг в друга, или, во всяком случае, она была безумно влюблена в него. Конечно. Конечно! У них должна была быть совместная работа, совместные приключения, совместные путешествия, совместный успех, постоянная взаимная поддержка. В этом-то и заключалась суть того привлекательного предложения, предоставленного (будто бы) ей самой жизнью — ей, самой популярной девочке в школе, отличнице по классической литературе, Брунгильде с невозмутимыми хорошими манерами и приятным голосом. На заднем плане этого предложения, с легким привкусом современной отсрочки, маячили дети. А в самой дальней перспективе их отношения достигали зрелости и достоинства в окружении целого созвездия звездных отпрысков.

И вот она уехала в свадебное путешествие в Альпы, а потом… потом, собственно, все. Все меньше и меньше совместных безумств, меньше взаимного доверия, меньше тех предельно откровенных разговоров, меньше уверенности. Семь лет — один регресс.

Какое-то время Великая ярмарка жизни, ярко выписанная в литературе и искусстве, казалась ей счастливым уделом. В своем тесном, утлом уголочке, где интимная близость с Роулендом превратилась в монотонный и замедленный ритуал, она ощущала себя затянутой в воронку, однако юность подсказывала, что это лишь временное ухудшение. Изначально ей не бросалось в глаза, что главными аттракционами Великой ярмарки жизни оказались раскачивание на качелях из стороны в сторону да все более стремительное кружение карусели — и неизменное возвращение к стартовой позиции. Для наблюдателя эта картина была не столь ясна, ведь полет качелей или на карусельной лошадке, крепко ухватившись за гриву, придавали человеческой фигуре и осанке видимость некой решительности. Но как раз такую-то решительность никакое устойчивое движение вперед, со всеми присущими ему пугающей новизной и неуверенностью, не смогло бы породить.

И вот теперь пустопорожняя цикличность жизни предстала перед Брунгильдой с кошмарной ясностью.

Она была захвачена этим водоворотом. Она просто кружилась в воронке, в то время как поток жизни проносился мимо. Водоворот стал более спокойным, чем раньше, но все равно удерживал ее. И не было никакой перспективы, по крайней мере открытой двери, чтобы вырваться из этого бесполезного кружения вокруг Роули. Неужели всеобщий удел женщин таков? И у мужчин все так же? Они только начали — и уже пошли по кругу? Все они?

Но ведь этот процесс, как ни крути, прописан в правилах Вселенной. «Все проходит некий путь, радость моя, и возвращается — немного другим, или даже совсем другим, но все равно возвращается». Так говорил ее отец, когда они ночью стояли у старого медного телескопа в георгианском саду у дома священника. Отец тогда обратил ее внимание на то, что небо движется по кругу. Даже звезды вращались по своим орбитам — и послушно возвращались обратно в ту точку, откуда начался их путь; и если в окружающей действительности и наблюдался какой-то общий сдвиг, то звезды вращались, не осознавая этого, от перигея к апогею, от перигелия к афелию, от стремительного возвышения — к длительному отступлению.

Неужели в этом и заключалась вся жизнь? Неужели все ее радости красочно горят лишь очень краткий миг, подобно оперению колибри в период спаривания, а после