Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

Он всегда очень чутко улавливал ее чувства, даже когда пренебрегал ими. Часто он отмечал их раньше, чем она сама их осознавала. Он знал и сейчас, что она осуждает тот тон, неоправданно презрительный, каким он выдал завершающее «да». Еще у нее имелась особая привычка замечать вещи, вовсе не предназначенные для ее глаз, — вот как с вырезками! Так что от него требовалось как можно скорее переменить впечатление. Он стал тщательно и очень подробно все объяснять:

— Понимаешь, в нашем перенаселенном мире каждый, кто обращается к публике, должен выставить напоказ — я не скажу «фальшивый фасад», скажу так: БУФ. БУФ — это Большой Упрощенный Фасад. Он должен предъявить ясную, простую версию самого себя. Его внешность, опубликованные о нем анекдоты, его репутация, его престиж — все должно совпадать с творчеством. Я смутно чувствовал это, Брун, давным-давно, но только сегодня ночью увидел истину во всей нагой простоте… Конечно, для тебя это новая мысль.

— Ну… Ты хочешь сказать, Роули, что следует нарочно позировать, притворяться и разыгрывать спектакль?

— Нет. Нет. Не позировать, не притворяться и не «спектакль». Уж точно не это. Но следует сохранять для публики одно постоянное лицо. Мы должны выбрать, кто мы есть, и строго этого держаться. У публики нет времени спрягать нас по всем наклонениям и временам. Нужно единое, твердое, ясное впечатление — вот на что у людей есть время. Я считаю, что я выстроил в их умах определенный образ себя. Строгий, довольно отстраненный. И они уважали этот образ. Вот тот же Мартин назвал меня «джентльменом от литературы»[13]. Смешно, быть может, но именно таким я хотел, чтобы меня все воспринимали — чтобы обозначить свою позицию и донести то, что я должен сказать. Того профиля от Элиота Фрая[14] всегда было достаточно в качестве репрезентации. Он обладал достоинством. А теперь…

— Они настолько плохи, все эти карикатуры?

— У тебя что, не хватило любопытства собрать из кусочков хоть одну из порванных мною вырезок?

— Ну, право, дорогой! Я не хотела совать нос не в свое дело.

— О, ты не хотела, — невыразительным тоном изрек мистер Дворкиц, и его бедная жена ощутила, как повеяло тем трехчасовым утренним холодом, от коего не спасает даже начало июня. Она щелкнула выключателем светящейся электрической панели и долила мужу чаю.

— Ты не возражаешь, — спросила она, — если я посмотрю следующую партию вырезок до того, как ты их порвешь?

§ 2

Вскоре, согретый чаем и подстегнутый осязаемым, пусть и не высказанным, сопротивлением жены, Роуленд Дворкиц почувствовал, что немножко восстановил запасы сил и щедрости. Вскоре он вошел в состояние, каковое часто величают вдохновенным. Иными словами, он не знал, что скажет дальше. Он говорил все свободнее и с углубляющимся интересом прислушивался к тому, что произносил.

— Почему меня все это должно тревожить? — спросил он. — Вот в чем показательный вопрос. Я ведь не тщеславен.

Он сделал паузу на этом утверждении. Жена приняла тезис без единого намека на возражение. Он не смотрел на нее, но вслушивался в малейший звук, исходящий от нее.

— У меня могут быть тысячи недостатков и слабостей, — объяснил он, — но я точно не тщеславен. Нет! Мои чувства — нечто совсем иное, нежели боль уязвленного самолюбия.

(Принято единогласно.)

— Но сохранять светлый образ — это долг перед собой. Даже в прошлом — даже до того, как газета и фотокамера отменили обычную частную жизнь… мир наряжался… зачем он, собственно, наряжался?.. Потому что образ — способ выражения, публичное заявление о себе. Это еще и заверение. Это притязание… Что такое короны? Что есть мантии? В чем смысл парика судьи? Облачения священника? Или любой церемониальной одежды? У всех, кроме самых низких варваров, человек, желающий повлиять на толпу и завоевать внимание, должен отделить себя от толпы — тем или иным способом. Он обязан это сделать ради самой толпы. Он должен определить себя, сделать свою особенность ясной. В наши дни, с нашими огромными спешащими толпами, это нужнее, чем когда-либо. Этого нельзя избежать. Поза! Отличие…

— Но разве нельзя писать просто для себя?

— Тогда зачем и писать?

— Ну, для избранного круга читателей?

— Как ни странно — нет. Написать произведение — это как обратиться к кому-то. Нужно завладеть чьим-то вниманием. Чтобы прочли все возможные, созвучные автору читатели в мире. Я не спорю, должно ли так быть или не должно, но такова природа писательства. По крайней мере, такова природа моего писательства.

— Наверное, так оно и есть. Я никогда не задумывалась.

— Не задумывалась! — Поток мыслей в голове мистера Дворкица вздымался мало-помалу грозным девятым валом. — В конце концов, жизнь публичного человека мало чем отличается от жизни всякого, кто обитает среди себе подобных. Никто не живет просто так — все из себя что-то представляют. Поведение — это не то, что исходит изнутри. Это то, что мы позволяем себе делать. Оно может быть прямым противником импульса. Мы стоим у самих себя за плечом и дергаем за ниточки. Рассмотрим самые крайние случаи наших публичных персон. Наших государственных мужей. Каждый из них — поистине огромный шарж, маска — почти что карнавальная. У них это принимает гигантоманские масштабы. Но всякий, кто живет на виду у публики, всякий, кто хоть на миг появляется на публичной сцене, — на самом деле чучелко, фасад, намеренная ложь. И если не строить из себя образ выразительный, жесткий, яркий, отличающийся, то и внимание не удержится. Тебя просто сметет назад в неразличимую толпу… незамеченную… забытую.

— Весь мир — маскарад, — сказала Брунгильда. — Я никогда не осознавала…

— Огромный шумный маскарад, где нужно все время кричать, чтобы тебя замечали! Даже простая чернь носит свои дешевые пошлые маски и тычет ими друг в друга. Теперь я все это ясно вижу. Теперь, когда моя публичная маска повреждена, искажена, разбита. У меня было место на колеснице критической мысли — мои эссе, мои стихи. Я, как говорится, являл собой фигуру. И неплохую фигуру. А теперь я свалился с колесницы, и вот эти шуты нахлобучили на меня уродливый картонный колпак дурака…

— Дорогой, не так уж все плохо! Правда, не так!

— Позволь мне довести до конца создание моего нового образа. Я нахожу пользу в том, чтобы дать волю этой неприятности. В ней сокрыта подлинная истина, и даже если я раздуваю свою