Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс
Викарий устраивал первомайский праздник на лугу между погостом и богадельней (старух из богадельни он называл «Изергиль», «Изенгрим» и далее в том же духе — и за это они его люто ненавидели). Он воздвиг увитый гирляндами майский шест, поставил палатки в количестве двух штук (в одной разливали чай за десять пенсов, в другой — за восемнадцать) и созвал оркестр. К месту проведения торжества ходили омнибусы из Клаттергемтона и Блура; на парковке скопилось несметное число автомобилей, столпился народ — сельские дети в белом и розовом и почти все члены церковного хора и совета, облаченные в друидов (с переменным успехом: башмаки и обтрепанные брючины выглядывали из-под хламид). Тут же носился и наш богом-тонзурованный викарий, махая руками, обметая землю полами сутаны, никого не оставляя в покое — душа и сердце всего этого действа.
Поначалу мистеру Роуленду Дворкицу этот человек даже понравился. В его попытке вернуть живописные воспоминания о небывалом прошлом и заставить их снова жить в пределах слышимости и видимости от шоссе и аэродрома ему виделось нечто бесконечно отважное.
— До чего славно! — сказал он леди Пламин, оглядывая сцену. — Не Робин Гуд ли это с Мэриан предстают передо мной? Кажется, здесь собрались все сливки общества. А труппа в цилиндрах и бриджах до колен — это, случаем, не старые добрые английские плясуны, раскатывающие по стране уже много лет? Всё растут, да не взрослеют.
— Да, костюмчики им явно маловаты, — заметила леди Пламин.
Гольштейн, профессиональный космополит, сравнил действо с некими ленточными празднествами в Баварии, но сэр Уилфред Блэкстон, литературный атеист, по обыкновению жаждущий антиклерикальных споров, склонен был подчеркнуть изначально фаллическую природу плясок вокруг майского шеста.
— Королева весны, Король всходов и все такое, — присовокупил мистер Пентон-Грейс, романист. — Да собственно, почему бы и нет?..
Это заставило сэра Уилфреда замолчать.
Викарий придавал огромное значение присутствию на празднике мистера Роуленда Дворкица, всячески льстил ему и вел на верную погибель.
— Бард, прорицатель, — восклицал викарий. — Почти Мерлин. Вы пришли, дорогой мэтр, аккурат к нашему торжеству.
Он объяснил Роуленду, как коварно использует празднества для интеллектуального возбуждения «моей деревенской младой паствы».
— У нас учрежден приз за стихи и премия за эссе. Да-да. Вы увидите три лучших стихотворения и три лучших эссе, а затем, я уверен, вы и вручите премию.
Мистер Дворкиц прочел невыразимые стихи, пролистал нечитаемые эссе — и все еще без всякого предчувствия зла согласился вручить премию.
На возвышении стояли два кресла, почти как троны: одно для него, другое для леди Пламин, — а сзади выстроились стулья для друидов из церковного комитета. Викарий стоял неподалеку и отдавал приказы.
— Вы наденете мантию, — сказал он.
— Думаете, надо?
— О, это обязательно, — сказала леди Цитерея Лейбл.
— Бархатную, — добавил викарий.
— Вы будете великолепны в бархатной мантии! — заявила леди Цитерея.
Она была очаровательной молодой женщиной лет двадцати с небольшим, до ужаса разборчивой в литературных делах, скромной и любознательной. Они с Роулендом были большими друзьями с пятничного вечернего чая, а сейчас уже наступила суббота. Приятно было узнать, что она умеет критически, но одобрительно смотреть на его внешность.
Когда дошло до повязки из золотого позумента, лаврового венка и маргаритковой гирлянды, она сама поправила все это, медленно и придирчиво, заботясь о деталях.
— И бардовская арфа, — сказал викарий, протягивая искусственную лиру из дерева, клея и картона.
Первые тени сомнения упали на мистера Дворкица, когда он шествовал в процессии к помосту. Он поднялся по ступеням с той трудностью и неуверенностью, какая естественна для человека, не привыкшего к юбкам — в данном случае к нелепо длинной для него мантии. На одно быстрое выразительное мгновение он встретил взгляд своей жены. Она эту затею явно не одобряла. И не доверяла его выбору. Его всегда задевала эта ее вечно несогласная мина. Мантия, конечно, была хороша и достойна; он сможет красиво откинуть ее складки от запястий, когда станет вручать свернутые свитками наградные грамоты и премии. Леди Цитерея уж точно поправила повязку должным образом. Он отбросил сомнение. Жена просто ревнует его к Цитерее!
Он заметил, однако, что возле помоста собралось подозрительно много газетных фотографов. Ему не приходило в голову, что этот фантастически старомодный викарий — ненасытный искатель рекламы. Но опасность положения лишь усугубилась, когда Дворкиц выступил-таки со своей недолгой, мягко-ироничной, сочувственной речью — и все премии были вручены. Тут эти репортеры набросились на него ураганом: «На секундочку, мистер Дворкиц» и «Можно мы снимем вас, сэр, рядом с леди Пламин, вручающим премию той девочке? (Билл, где этот ребенок?)».
И: «Всего на миг, сэр — вы разговариваете с леди Цитереей Лейбл. Прошу, сэр».
§ 3
Фотографии вышли ужасные.
И они облетели весь мир.
Его алый плащ совершенно не производил впечатления величия. Это была лишь бесформенная, чересчур громоздкая для него темная накидка, придававшая ему коренастый вид — слово «коренастый» характеризовало его идеально. Золотой венец покосился, если вообще когда-либо держался ровно, и сполз на лоб, накрыв одну бровь. Лавровые листья также сместились, создавая иллюзию темных заостренных ушей. Его попытка изобразить дружелюбие выглядела неестественно и натянуто — возможно, в этом была доля и его вины. Лира, сделанная, очевидно, из картона, выглядела вопиюще неуклюже. В целом напоминал он кого-то из свиты императора Нерона, мелкотравчатого патриция в скромных одеждах — под завязку притом набитого грехом и пороками. Он выглядел не столько литературным судьей, вручающим заслуженные награды, сколько сальным растлителем сельских дев. Леди Пламин, стоявшая рядом, с юных лет усвоила правило держать подбородок высоко и выпрямлять спину при появлении фотографов или публики. На фото она будто бы бросала на него взгляд, полный безграничного презрения. И для этого были, пожалуй, веские причины.
«Знаменитый писатель расслабляется», — гласил первый увиденный им заголовок.
«Мистер Роуленд Дворкиц присоединился к празднествам в Малом Кэнеме».
Сделали и крупные планы. Он всегда слегка дичился и избегал камер в публичной жизни, и фотографы, зная его репутацию недотроги, сполна воспользовались случаем. Это позволило кому-то — по-видимому, автору популярной колонки, публикуемой по лицензии в местных газетах, — нанести удар: «Современный классик вживается в пережиток».
Так уж получилось, что эти слова критика