Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

Все как один персонажи этой книги — вымышленные личности. Если по какой-то случайности они носят имена, уже вошедшие в обиход, или придерживаются профессий, свойственных живым людям, или даже обитают в домах, похожих на настоящие, играют в реальные игры или ходят на реально существующую работу — это все лишь потому, что художественная литература не может не напоминать о реальности, если она имеет дело с жизнью.

§ 1

Мистер Роуленд Дворкиц проснулся резко, в семнадцать минут четвертого утра. Еще минуту назад он блуждал в тех нехоженых краях за пределами сновидений, где мысль, конечно, худо-бедно работает, да только плодов ее труда не видать, — а теперь он стоял наяву, в мире безрадостной достоверности, настойчивой и неумолимой. В полной черноте он наткнулся на неприятное воспоминание — и его вышвырнуло в юдоль неспящих.

За окном дома ветер перебирал ветви. По потолку плясали двойные тени от двух ракит; тени отбрасывала и пара фонарей на дороге за кустарником, и пляска эта без конца повторялась в затейливых комбинациях. Роуленд ужасно устал от этого мельтешения, но днем вечно забывал попросить жену раздобыть гардины. Ныне, хотя он в упор смотрел на слишком знакомое мелькание, раздражение оставалось подсознательным. Вкравшись в рассудок мистера Роуленда, мысль о том, сколь сильного маху он дал с теми фотографами, всецело завладела им.

«Зачем я это сделал? Зачем вообще на что-то подобное согласился? Как я позволил им до меня добраться?»

Последствия для особо взыскательной публики, чувствовал он, будут неизмеримо скверными. Его выставили мало того что недостойным — смешным! Как же так вышло? Как оно в принципе могло выйти?

Тот день до рокового мгновения был таким восхитительным. Ничто не предвещало беды. Его застали врасплох. Он не понял, что происходит, пока не стало поздно.

— Черт! — сказал он, а затем гораздо громче, словно опасался, что ангел-хранитель не расслышал: — Чё-О-ОРТ!

Ангел-хранитель все отлично понял. Миссис Дворкиц в соседней комнате отчетливо все слышала.

— Опять неприятности, — сказала она. — Интересно, что на этот раз?

Она поразмышляла спросонья, повернулась и заснула. Или завтра она и так про все узнает, или это не столь важно.

Как многие люди, пробившие себе дорогу к важному положению в мире мысли и литературы, мистер Роуленд Дворкиц отличался острой чувствительностью и постоянными тревогами. В школе он был хилым, получал хорошие отметки и основывал журналы; еще на студенческой скамье его литературная одаренность бросалась в глаза. Его восхождение к известности — если смотреть в ретроспективе — выдалось стремительным. К его критике прислушивались; он уже имел вес, не успев покинуть Кембридж. Первая же книга, «Гнутые весла», возымела значительный успех; она шагнула далеко за пределы Британии, взволновала американскую колонию в Париже, а оттуда просочилась в Нью-Йорк, Чикаго и на интеллектуальный Запад (все произошло еще в доджойсовский период — в те годы, когда Гринвич-Виллидж во всех смыслах оставался молодым). До Роуленда разве что очень медленно доходило, что он стал фигурой, интересующей публику. Этому осознанию он не доверял и по возможности скрывал его от самого себя.

Он ненавидел быть на виду. Ему не нравилось чувствовать на себе чужие взгляды. Когда такое случалось, он обычно во что-нибудь врезался. Собственное представление о себе у него было такое: фигура сдержанная, довольно стройная, утонченная, но несколько, как бы это сказать, непроницаемая; он наблюдателен, ироничен и добр, но притом весьма загадочен; его повадки, как и творчество, пропитаны мягкой иронией (хотя миссис Дворкиц могла бы со всем этим поспорить). Роуленд привык улыбаться, отвернув лицо чуть в сторону от собеседника. Даже близкие друзья и подозревать не могли о его приступах раздражения и неврастении.

Его интеллектуальное амплуа — со всем соглашаться, но ни во что не верить. Эта искусная, гибкая уловка могла быть направлена в любую сторону — как направо, так и налево, или же вовсе в любом другом направлении. Дворкиц подтачивал основы и крушил столпы с наработанной учтивостью.

Стиль его был полон остроумия. За это его обожала молодежь — юнцы, снедаемые естественным подозрением, что их безбожно надувают, а вот как и зачем — неясно. Он же ни во что не верил, ни за что не держался. Никакого доверчивого инфантилизма, намекал он. Многие люди до безумия завидовали этой его необыкновенно зрелой, умудренной позиции. Подражали ему в «Гранте»[10] — не всегда, как он чувствовал, удачно (усердный почитатель способен стать убийственным пародистом). Но они явно считали его освободителем.

Быть освободителем не входило в изначальные планы мистера Роуленда Дворкица. Однако ему настойчиво и неотступно внушали, что он освободитель, и он незаметно принял ответственность этой роли. Ничего анархического или революционного в освобождении, какое он поставлял, не было; это было освобождение светского человека. Оно оставляло ему свободу делать все — или ничего.

Да, истинно так! Но… о, те фотографии!..

§ 2

Леди Пламин повела гостей через угол парка — посмотреть на первомайский праздник, устроенный викарием.

Ожидалось Большое Веселье. В Кэнем-Тауэрс викария глубоко уважали, потешаясь над ним по случаю. Это был круглолицый, кареглазый, с отвислыми губами, пуговкой носа и взволнованным видом человек, любивший носить сутану. С амвона он лил проповеди плавным тенором, но на равных с собеседником начинал брызгать слюной. Природа наградила его тонзурой с непокорными жесткими волосами вокруг, и он обладал даром устраивать зрелищные представления. Он сильно прибрал и приукрасил вверенную ему церковь, так что она перестала выглядеть приличной: в ее облике появился намек на румяна. А новые хоругви в алтаре были — пусть и самую чуточку — беспутными.

Викарий обожал археологию, но точно не за ее кропотливые, часто неприглядные факты. Ненавидел раскопки и стратиграфию[11], зато млел от внезапных находок и чудес. Был падок на романтику прошлого, хотя и по весьма туманным причинам. Он набрасывал рыхлую вуаль из фольклора и древней мудрости, необъяснимых обычаев, полуязыческого мистицизма и странных забытых добродетелей на жесткую наготу настоящего. Он был силен в друидах; то, что он о друидах знал, домысливал и выдумывал, составляло обильный легендариум.

Леди Пламин в своей яркой насмешливой манере порой говаривала, что, пожалуй, викарий уже больше друид, чем англо-католический священник.

— Мы наследуем, — отвечал он, даже не отрицая обвинения. — Так же как Святой Отец наследует титул великого понтифика. — Ибо он принадлежал к тем викариям, что называют папу Святым Отцом, а не к тем,