Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс
— И нет ведь никакого сладу! — пожаловался мистер Дворкиц колеблющимся теням на потолке. — Для прессы любой замысловатый каракуль — уже «законный портрет». Такие уж у них обычаи. Бесполезно подавать в суд!
Тени замерли, словно раздумывали с минуту, а затем в веселом согласии закивали.
С неделю мистер Роуленд Дворкиц наблюдал, как ужасное искажение его изящного и достойного облика проносится по страницам британской прессы. Даже местные газеты в Оксфорде и Кембридже, где он прежде выступал лишь теневым загадочным голосом, ныне прославляли его как человека веселого и глупого… в особенности глупого. В Америке фотографии первым делом попали в Нью-Йорк, а оттуда пошли гулять по всей стране. При этом сама заметка, худо-бедно проясняющая контекст фотосъемки, так и не пересекла воды Атлантики. Путешествовали одни только картинки; журналистский ум вызывал из небытия наилучшие, по его мнению, толкования. Например: «Мистер Роуленд Дворкиц пишет свои произведения в классическом одеянии. Облачение Светония лучше всего подходит для его стиля». Еще какой-то яркий умник в Нью-Йорке открыл чудесную связь между одеянием и вдохновением и заявил, что мистер Роуленд Дворкиц находит всякий современный наряд «умственно опошляющим»; он-де прибегает к свободным мантиям, чтобы освободить свой разум от влияния современных веяний. Этот же умник затем в раздражающе-покровительственной манере сообщил мистеру Дворкицу, что для этого может понадобиться «нечто большее, чем мантия». Один смелый редактор сделал леди Цитерею его дочерью, а другой женил его на леди Пламин. Ну, тут уж без дальнейших комментариев.
Техас весело предположил: «Роуленд Дворкиц в роли старого короля Койля[12]».
Коварное клише, безобразное и клеветническое изображение с громоздкой мантией и венком, делающее его похожим на уродливого карлика, стало следующим шагом — оно последовало за фотографиями. После, вероятно, его отправили на хранение в литературные архивы по всему миру. Каждый раз, когда в будущем кто-то захочет обсудить его книгу или поговорить о нем, это клише будут извлекать, отряхивать от пыли — и использовать против него, заостряя лезвие неприязни и обесценивая любые похвалы.
— Как же они смогут понять меня правильно? — прошептал мистер Роуленд Дворкиц своему потолку. — Как они вообще смогут когда-нибудь меня понять?..
§ 4
Мистер Роуленд Дворкиц больше не мог лежать. Он выпростал ноги из постели и сел. Его изящные пальцы вцепились в плечи.
— Мне есть что сказать, — прошептал он. — Я заслуживаю того, чтобы меня услышали. Я заслуживаю того, чтобы меня читали. Почему меня дискредитируют, выставляют глупым и нелепым? Люди будут меня недолюбливать. Они откажутся меня читать. Кто же захочет читать человека с таким лицом?.. Чудовищно.
В тишине до него дошел слабый намек на огромность и сложность ответа. Чтобы удержать хоть какую-то власть над собой, он повторил:
— Почему?
Он взглянул на мятую подушку. Бесполезно снова класть на нее свою терзающуюся голову. Он наденет халат и туфли, вскипятит чай, спустится в кабинет и напишет еще что-нибудь — и так отвлечется от этой неотвязной беды. Через час-другой, возможно, удастся вернуться к подушке с разумной надеждой на сон.
Глава II. Ночная музыка
§ 1
Миссис Дворкиц разбудили звуки активной мужниной возни в маленькой кладовой на лестничной площадке, где держали чайную утварь как раз на такие случаи. Муж уронил крышку от бисквитницы, и та громогласно прокатилась по ступенькам. Брунгильда вздохнула, уже зная, чего от нее ждут.
Она явилась пред ним, высокая, стройная, ладная, придерживая синий халат крупной по женским меркам рукой, — светловолосая молодая женщина с широким безмятежным лицом и добрыми карими глазами, привычно излучающими растерянность. Жизнь казалась ей все более бессмысленной, но осуждать ее она не спешила.
— Ты опять завариваешь чай, — заметила она спине мужа.
— Три часа глаз не сомкнул, — сказал он, оборачивая к ней изможденное лицо.
— Бедный старый Роули! Дай-ка я сама заварю, а ты иди в кабинет. Я принесу вниз.
— Я просто не могу спать. Лежу, и все.
— Тебя тревожат газетные вырезки.
— Откуда ты знаешь?
— Ну, обычно ты не рвешь их перед тем, как выбросить в корзину. А последнюю неделю или около того…
— Конечно, я их рву! И поделом им!
— Иди в кабинет, я сама все сделаю. Ты только все перевернешь вверх дном. Там есть хлеб с маслом. Я поджарю тебе гренок.
Когда она спустила вниз чайный поднос с гренками, он сидел в кресле и уныло смотрел на пустую каминную решетку. Он принял угощение без единого «спасибо».
— Ты видела те вырезки, что я порвал? — спросил он внезапно.
— Догадалась, о чем они.
— Как?
— Я заметила, что там в основном картинки.
— О, боги! Зачем я позволил себя так одурачить?
У миссис Дворкиц не нашлось хорошего ответа.
— И зачем они одурачили меня?
Она помолчала немного, прежде чем заговорить, подбирая нужные слова.
— Дорогой, тебе не кажется, что ты придаешь всякой ерунде слишком уж большое значение? Может, было не очень умно позволить им нарядить тебя в хламиду. Мне этот балаган не понравился. Но, в конце концов, разве это так уж важно?
— Важнее не бывает.
— Отчего же?
— Как мало ты понимаешь всю бедственность моего положения! — сказал он.
Она приняла это, и глазом не моргнув, зная: рано или поздно такое обвинение все равно прозвучит — и отвечать на него нет смысла.
— Писатель, — сказал мистер Дворкиц, — это не то, что он есть.
Она попыталась взвесить эту фразу — и нашла ее плохо поддающейся взвешиванию.
— Писатель, моя дорогая Брун, это то, чем он кажется. Важен не человек, а эффект, впечатление о нем. Вот что следует осознать. И усвоить!
— Но на самом деле — в конце концов — он все же остается самим собой!
— Вот тут ты и ошибаешься, Брун. По сути, — добавил он великодушно, — вот где мы оба ошиблись. Никто не является самим собой — никто. Нет никакой самости в наше время. А мы, публичные люди — политики, писатели и прочие, — и того меньше себе принадлежим, чем большинство.
— А нужно ли тебе быть публичным, Роули?
Он посмотрел на нее недобрыми глазами человека, столкнувшегося с невероятной недалекостью. Затем одиноким, безнадежным тоном того, кто чувствует всю бесполезность объяснений, изрек:
— Да.
В глубине души его жены зашевелилось желание хорошенько, с