Первая капля - Роман Золотов
Он помолчал, рассматривая меня с любопытством, но без навязчивости.
— Мои люди нашли вас в лесу, — сказал он, и в его голосе мелькнула лёгкая гордость. — Я был с отрядом. Мы охотились на каврагона — обычного, конечно, не матриарха. Но нашли вместо этого… вас в останках этого самого матриарха.
— Тогда я должен вас поблагодарить, — сказал я ровно. — Если бы не ваши люди, меня бы здесь не было.
Он отмахнулся:
— Я только смотрел. Всё сделал Григорий Алексеевич — он у нас мастер по аномалиям. И Кузьма, десятник. А я, если честно, в тот момент просто стоял за их спинами и размышлял, что вы можете оказаться — какой-то новой тварью, которая сейчас выскочит и сожрёт нас всех.
Он усмехнулся — без стеснения, с лёгкой иронией над собой. Это располагало.
— Страх — это нормально, — сказал я. — Тот, кто не боится, просто не понимает опасности.
Никита наклонил голову, с интересом глядя на меня:
— Вы так говорите, как будто сами проверили это не раз.
— Приходилось, — коротко ответил я.
Он не стал давить, просто кивнул, принимая мою сдержанность. Вместо этого он перевёл взгляд на сад за окном, где уже зажигались первые вечерние огни.
— Вы, наверное, заметили, что у нас здесь не всё так просто, — сказал он, не глядя на меня. — Магия, аномалии, твари из порталов… Отец говорит, что мы живём в опасное время, и каждый день — как проверка на прочность.
— Ваш отец мудрый человек, — заметил я.
Никита повернул голову, и на его губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка:
— Да, это так. Он многому меня учит. Иногда — слишком многому, но я понимаю, что это необходимо.
Он не назвал титул отца, не сказал «граф», но по тому, как он произнёс «он», по уважению в голосе, я понял: этот человек здесь главный. И Никита — его сын. Прямое подтверждение не требовалось.
— Вы долго здесь живёте? — спросил я, делая вид, что не догадался.
— Всю жизнь, — ответил он просто. — Я здесь родился и вырос. Знаю каждый уголок поместья, каждый лес и каждую тропу. Если вам понадобится помощь с ориентированием или кто-то из слуг начнёт докучать лишними вопросами — обращайтесь ко мне. Я могу быть полезен.
— Спасибо, — сказал я искренне.
Он поднялся и подошёл к окну, глядя в темнеющий сад. Его поза оставалась расслабленной, но я чувствовал: он думает о чём-то серьёзном.
— Скажите, Роман, — произнёс он, не оборачиваясь, — вы действительно не помните, как убили матриарха? Или просто не хотите рассказывать?
Прямой вопрос, но без нажима. Просто любопытство.
— Я не помню, — честно ответил я. — Всё, что было до того, как я очнулся в этой комнате, — как будто чужой сон. Я знаю только то, что мне рассказали.
— Странно, — задумчиво сказал он. — Обычно после пробуждения дара остаются хотя бы вспышки. Эмоции, ощущения. А у вас — полная пустота. — Он повернулся ко мне, и в его взгляде мелькнула тень беспокойства. — Вы уверены, что вы вообще человек?
Я невольно улыбнулся — впервые за день.
— Насколько я себя помню — да. Хотя в последнее время я и сам начинаю сомневаться.
Никита рассмеялся — искренне, по-мальчишески:
— Вы мне нравитесь, Роман. У вас есть чувство юмора. Это редкость в нашем поместье.
Он подошёл к двери, но у порога обернулся:
— Если завтра решите прогуляться — я покажу вам места, куда не стоит совать нос. И заодно расскажу, кто из слуг просто болтлив, а кто — специально слушает за дверями. Это полезно знать, когда живёшь в большом доме.
— Договорились, — сказал я.
Он улыбнулся, кивнул и вышел, прикрыв дверь.
Я остался один, глядя на закрытую дверь. Молодой, умный, уверенный — и при этом не лезет в душу. Он явно знает больше, чем говорит, но оставляет пространство для манёвра. Чувствуется — будущий глава рода.
И, что важнее, он не смотрит на меня как на чужого. Не презирает. Не боится. Просто… общается. Как с равным.
Странно.
Я усмехнулся.
— «Расслабляешься, Рома. Не забывай — ты всё ещё в клетке. Пусть и золотой».
Но где-то глубоко внутри теплилось другое чувство. Что-то, чего я давно не испытывал. Он мне понравился. Может, мы сможем подружиться. Если я выживу, конечно.
* * *
В маленькой комнате без окон Анатолий Книжников, или, как его называют в гвардии Воронцова, — Чтец, снял очки и положил их на стол. Пальцы чуть дрожали. Не от страха. От нетерпения.
Перед ним лежал аппарат — чёрный, матовый, размером с ладонь, с единственной кнопкой вызова и тонким металлическим штырём антенны. Защищённая линия. Артефактная начинка, корпус из сплава, который не проводит магию. Такие телефоны делали по спецзаказу для Тайной Палаты — ну и, конечно, ещё для тех, кто умел платить.
Он провёл пальцем по штырю антенны, не нажимая кнопку. Пусть подождёт. Он ждал двадцать лет. Подождут и они.
Двадцать лет он носил форму с чужого плеча и читал чужие мысли по приказу человека, который ни разу — ни разу, — не спросил, что он, Анатолий, думает сам. Граф Воронцов. Человек, который привык, что мир — это карта, а люди на ней — фигуры. Чтец у него всегда ходил пешкой. Пешкой, которую выдвигают вперёд, когда нужно принять удар, и убирают в ящик, когда партия сыграна.
Он вспомнил, как три года назад просил о должности начальника разведки. Пришёл с выверенным докладом, с картами, схемами, списком агентов. Граф выслушал. Кивнул. И сказал: «Ты хороший Чтец, Анатолий. Не распыляйся».
Не распыляйся. Как будто его дар — это не он сам, а функция. Строчка в реестре: «Чтец. Псионик. Годен к применению».
А потом граф на последнем приёме — при всех, при гостях, при этих напыщенных князьках с их холёными жёнами — бросил ему через плечо: «Анатолий, будь добр, принеси мне бумаги из кабинета. И заодно проверь, не замышляет ли кто из прислуги лишнего». Как будто он — лакей с даром. Как будто его умение вскрывать чужие души — это что-то вроде умения хорошо сервировать стол.
Он тогда поклонился. Улыбнулся. Пошёл. И всю дорогу до кабинета думал только об одном: однажды, Воронцов, ты пожалеешь. Однажды ты поймёшь, что пешка, которую ты задвинул в угол доски, — это не пешка. Это нож. И он уже у твоего горла.
Чтец нажал кнопку. Набрал код. В трубке раздался короткий гудок,