При дворе Медичи - Карл Берков

О, никогда в жизни не казались для Ферранте такими ненавистными оковы, налагаемые этими невыносимыми людьми! Но, пожалуй, это к лучшему, что он не может следовать за велением своего пылкого сердца, не может сделать признания, которое вертится на языке и которое – он знал это – должно остаться навсегда невысказанным.

– Вы не будете теперь удаляться от общества, как прежде? – прибавила Валерия, так как Ферранте молчал.

– Если вы этого не желаете, то не буду. Я готов исполнить все, что вы прикажете, прекрасная синьорина, – ответил он. – Скажите, с чего мне начать?

– Постарайтесь завоевать дружбу Лоренцо, – сказала девушка, делаясь немного смелее, – и тогда вам откроются двери всех остальных домов. От Джианины Скандиано я слышала, что вы представлялись маркизу Ипполито.

Она не решилась прибавить, как горячо желала бы, чтобы он посещал дом ее отца. Ферранте угадал это.

– Гульельмо Пацци обещал ввести меня в дом своего дяди, вашего отца, – заметил он. – Вы не можете себе вообразить, с какой радостью я принял его предложение, хоть я должен был бы проявить волю и не поддаваться соблазну.

– Почему? – спросила Валерия с упреком. – Мой отец так гостеприимен, так добр. Двоюродные братья и родственники полюбят вас, а я… – и она остановилась, испугавшись, что слишком многое хотела высказать.

– А вы? – повторил он, в то время как легкий румянец разлился по его смуглому лицу.

– Я тоже буду рада видеть вас у нас в доме, как я уже говорила вам, – ответила она, с трудом заставив себя облечь свои чувства в форму обычной вежливости.

Как хорошо Ферранте понял истинное значение этих слов! Он грустно и нежно улыбнулся. Однако их беседу прервало восклицание Джулиано:

– Что же вы не танцуете, Валерия? Смотрите, фигура уже кончается. Если вы хотите успеть к началу следующей…

Неаполитанец с явным смущением заметил свою оплошность.

– Простите, синьор Джулиано, – сказал Ферранте, быстро совладав с собой, – на моей родине танцуют иначе, чем здесь, во Флоренции, поэтому я чуть не пропустил начало новой фигуры. Невежливо было с моей стороны так долго разговаривать вместо того, чтобы танцевать.

Он повел свою даму в ряды танцующих. Руки этой пары крепко сжимались и неохотно выпускали одна другую, когда того требовало исполнение фигуры. Однако эти двое больше не разговаривали, боясь привлечь к себе внимание остальных. Валерия находила, что разговаривать больше и не нужно. Он любит ее! Об этом говорил каждый его взгляд, каждая фраза, которую юноша успел сказать прежде.

Визави с ними танцевали Джианина Скандиано и брат ее мужа, Федерико. Маркиз Ипполито не сопровождал жену на бал, как не присутствовал и на турнире, поэтому маркиза уступила просьбам своего молодого родственника, пригласившего ее на танец.

– Вам не следует, Федерико, – говорила Джианина, – танцевать с такой старухой, как я. Посмотрите, чего вы лишаетесь из-за меня! Какой цветник из красивых девушек! И все они с восторгом примут ваше приглашение!

– Они успеют сделать это после того, как я исполню свой долг, – весело ответил молодой человек, – а он повелевает мне танцевать первый танец на родной земле с вами.

– А! Я понимаю! Только долг заставил милого когда-то пажа вспомнить о своей бывшей повелительнице, которую он перерос на целую голову. Как хорошо, что я узнала причину, по которой вы снова обратили на меня внимание!

Большие светлые глаза Федерико с упреком взглянули на собеседницу.

– Вы жестоки, Джианина. К кому из всех женщин, если не к вам, я обязан испытывать глубочайшее уважение, самую искреннюю благодарность? О вас я думал чаще всего, вспоминая родину, и о ваших милостях, которыми вы осыпали меня.

– Я старалась, Федерико, заменить вам мать, которую вы рано потеряли. Вы называли меня иногда матушкой, когда я ухаживала за вами во время вашей болезни. Я никогда этого не забуду. С тех пор я перестала жалеть, что Господь не дал мне собственного сына.

Он задумчиво смотрел в ее лицо, сиявшее красотой.

– Я был еще легкомысленным и неопытным мальчиком, Джианина, когда это случилось, – ответил он, – но и я хорошо помню это. Ведь я не знал своей матери и думал, что нежные заботы, ласковые утешения в моих детских страданиях могут быть вознаграждены только той преданностью, которую я чувствовал бы к родной матери. Но скоро я перестал называть вас «матушка». Это слово показалось мне неподходящим для молодой красавицы, сидевшей у моей постели. Теперь я удивляюсь, откуда у меня явилась смелость вас так называть.

– Мне нравилось, когда вы называли меня так, – задумчиво сказала маркиза. – Я бы желала вернуть то время.

– Зачем, Джианина? Неужели вы думаете, что я менее искренно и глубоко предан вам с тех пор, как люблю вас не как мать, а как друга, сестру? Сегодня, как и прежде, я готов повиноваться всякому вашему решению, которое вы посчитаете для меня наилучшим.

– Всякому, Федерико? – шутя спросила Джианина. – Если бы вы знали, какие обширные планы мы с мужем составили относительно вашего будущего!

– Какие же, повелительница? Я покорюсь вашей воле, если она заключается не в том, чтобы я опять отправился в чужие края.

– Нет, Федерико, мы, напротив, хотим вас крепче привязать к родине.

– То есть вы хотите меня женить на незнакомой девушке, подобно родителям Лоренцо?

– Не совсем, вы можете сами решать и не обязаны жениться на той, которая вам не понравится, даже если мы ее для вас выбрали.

– Очень милостиво, и для полного ознакомления с положением дела мне недостает только имени моей будущей супруги.

– Смотрите, вон она стоит у колонны, и посудите, хорош ли наш выбор.

Федерико взглянул по указанному направлению.

– Валерия Пацци, – спокойно произнес он. – Действительно, она стала очаровательной девушкой, но ведь у меня еще есть время обдумать ваше предложение, не правда ли? А пока я буду решать, может быть, кто-нибудь другой похитит у меня эту невесту. Например, мой сегодняшний соперник, с которым она так оживленно болтает. Вероятно, здесь, как и на турнире, ему суждено остаться победителем.

– Это ваша вина, Федерико, – вы имели такое же право принести кольца к ногам Валерии.

– Но я едва ли принес бы их ей, Джианина, – ответил юноша. – Я никому не отдал бы их, кроме вас.

– Вы остались таким же рыцарем, каким были. Но не забывайте в своей благодарности, которую вы мне выказываете, что за счастье вашей жизни вам придется вступить в бой