При дворе Медичи - Карл Берков

– Значит, Ипполито знает что-нибудь дурное о нем? – спросил Федерико. – Жаль. Этот малый произвел на меня очень хорошее впечатление.

– Ипполито не хотел распространяться, а вы знаете, как я не люблю выпытывать чужие тайны. Но, по-видимому, в жизни этого человека есть нечто темное, и поэтому мне не нравится, когда Валерия с ним, как вот сейчас.

– Не омрачайте вашего прелестного чела подобными опасениями, Джианина. Весьма возможно, что он совершил какой-нибудь проступок, заставивший его на время покинуть родину. Но разве не может его оправдать увлечение молодости, которое нельзя судить слишком строго? Дайте мне лучше вашу ручку: танец кончен и мне пора отвести вас на место.

Было еще рано, когда на следующее утро Джианина вошла в кабинет мужа поздороваться. Ипполито уже несколько часов сидел за письменным столом, окруженный грудой толстых книг, из которых делал выписки, а на полях книг оставлял заметки. Он был так углублен в свое занятие, что заметил жену, когда она уже стояла перед ним. Улыбка скользнула по его серьезному лицу; он поднес ее руку к губам.

– Это вы, Джианина, – радостно сказал он, – и цветущая, как роза, после вчерашнего шумного дня.

Джианина придвинула скамейку к его креслу и села.

– После такого веселого, оживленного праздника разве можно проснуться иначе, как в хорошем настроении! – весело ответила она. – Единственное, о чем я жалею, это то, что вы, мой супруг, не присутствовали там.

– Я не люблю шумных празднеств, – заметил он, – и неохотно жертвую несколькими часами своего времени ради пустых удовольствий. Но я рад, если это доставляет удовольствие вам. Никакое серьезное дело не препятствует вам получать свежие впечатления в обществе молодежи.

Джианина положила щеку на его руку, покоившуюся на подлокотнике кресла.

– А почему вы, супруг мой, пренебрегаете свежими впечатлениями? – спросила она с ласковым упреком. – И насколько мне было бы веселее, если бы я знала, что ваши добрые глаза следят за мной, когда я веселюсь среди других, и ваше внимание было бы защитой, чтобы я не очень закружилась.

– Разве тебе нужна защита, моя хорошая, разумная жена? – возразил он. – Я бы не хотел, чтобы ты была иной, чем ты есть и была в течение девяти лет нашего счастливого брака. Я благословляю день, когда ты первый раз переступила порог моего дома.

– Да, мы были счастливы, Ипполито, – сказала Джианина точно самой себе.

– А разве теперь мы не счастливы? – с улыбкой спросил маркиз. – В дни бурной молодости мы мечтаем, может быть, о другом счастье, чем то, которое жизнь дает большинству из нас. К нам, дорогая моя, судьба была милостива. Если она и отказала нам в детях, о чем я жалею больше из-за того, что вижу тебя печальной, то она избавила нас от горьких разочарований, лишивших многих счастья. Мы любим друг друга теперь иначе, чем когда я сватался за тебя, – иной, но лучшею любовью, чем в то беспокойное, полное страсти время. Наше чувство проникнуто осознанием того, что мы останемся самыми верными друзьями, пока смерть не разлучит нас.

Маркиза утвердительно кивнула.

– Если бы я была уверена, что действительно стала тебе так необходима! – сказала она с грустью. – Великие мыслители и ученые, которыми ты окружаешь себя, всегда были для тебя более достойными друзьями, чем твоя незнающая жена. Они отняли тебя у меня, и часто я, как дитя, просящее награды, вымаливаю у тебя полчаса времени, которое ты так неохотно отнимаешь у них.

Маркиз почти с отеческою нежностью погладил ее волосы.

– Не сердись на них, милая жена. Они дают нашей душе больше, чем большинство тех, кого судьба ставит на нашей дороге, и они остаются нам верными, когда случайные приятели проявляют свою изменчивость. Великие не могут изменяться, как мысли и сердце живых людей.

– Я не сержусь на них, Ипполито. Они внушили твоему благородному уму чистые, возвышенные мысли, ставящие тебя так высоко над другими людьми, что мне кажется иногда, будто ты один стоишь на этой высоте. Я чувствовала, как будто предо мной вспыхивал луч света, когда ты своими словами объяснял мне что-то из тех высоких идей, которые великие люди старались дать человечеству. Но теперь… – Маркиза остановилась и взглянула на мужа, точно прося извинения.

– Но теперь ты негодуешь на них, – докончил тот, – потому что они лишают тебя моего общества более, чем ты желала бы?

– Да, Ипполито, – созналась она. – Назови это, если хочешь, ревностью к твоим собеседникам в часы занятий, но я желала бы быть больше с тобой вместе, чем в последние месяцы.

Ее прелестная головка склонилась на его плечо, рука ее протянулась к его руке; маркиз Ипполито немного смущенно взглянул на жену.

– Дорогая, я сознаю свою вину. Последнее время я слишком много оставлял тебя одну. Но тебе придется потерпеть еще немного, пока я не освобожусь от занятий. Марсилио Фичино нужна моя помощь для его нового труда об учении Платона о бессмертии; я не могу обмануть его, так как обещал ему быть верным помощником в его работе. Поэтому я особенно радуюсь возвращению Федерико и надеюсь, что он, такой умный и всегда неугомонный, будет развлекать тебя в часы одиночества.

– Ты, значит, решил надолго оставить его здесь? – спросила маркиза слегка дрогнувшим голосом.

– Да, милая. Он останется при дворе Лоренцо, который после женитьбы освободит болезненного Пьетро от трудных обязанностей главы семьи и республики. Вот почему Лоренцо желает увеличить свою свиту. И мне мой брат тоже будет помощником, так как я думаю передать ему управление нашими имениями, владельцем которых он по воле Божией со временем станет… Но вот и он… Точно солнечный луч в нашем часто мрачном доме.

Джианина встала, краснея. Она не знала, почему ей сделалось неприятно, что молодой родственник будет свидетелем ее нежных отношений к мужу, но в открытую дверь Федерико уже заметил ее. Спокойно, с улыбающимся, по обыкновению, лицом, он приблизился.

– Я врываюсь непрошеным гостем в святилище Ипполито, – начал он шутя. – Чего вы испугались, прекрасная невестка[18]? Я только пришел спросить, не дадите ли вы или брат мне приказаний перед отъездом в город, где меня ждут Джулиано Медичи и Франческо Пацци.

– Твои прежние товарищи, Федерико, завладели тобой, а ты охотно подчиняешься,