Париж. Город огней - Виктор Гюго

был отнестись к ним с той верой, которая наделила бы их плотностью, единством, жизнью; они проходили передо мной разрозненные, случайные, не настоящие, не заключая в себе никакой красоты, которую глаза мои могли бы попытаться, как в былые дни, отвлечь от них и превратить в произведение искусства. Передо мной были заурядные женщины, в элегантность которых я ни капельки не верил и туалеты которых казались мне невзрачными. Но когда вера бывает утрачена, ее переживает – и укрепляет в нас все больше и больше, чтобы замаскировать наше бессилие наделять реальностью новые явления, – фетишистская привязанность к старине, которую наша вера в нее наполнила некогда жизнью, как если бы в ней, а не в нас самих, заключена была божественная искра и наше теперешнее неверие имело случайную причину – смерть богов.

– Какой ужас! – восклицал я. – Неужели эти автомобили можно находить столь же элегантными, какими были прежние выезды? Должно быть, я стал слишком стар – но я не создан для мира, в котором женщины опутывают себя платьями, сделанными даже не из материи, а бог знает из чего. Чего ради приходить на эти аллеи, если теперь не осталось и следа от тех, кто собирался когда-то сюда, под сень этой нежной красноватой листвы, если пошлость и безрассудство заменили ту изысканность, которую она некогда обрамляла? Какой ужас!

Теперь, когда нет больше элегантности, я утешаюсь тем, что думаю о женщинах, которых знал в былые годы. Но каким образом люди, наблюдающие эти ужасные существа, в шляпах, покрытых птичником или фруктовым садом, – каким образом могут они хотя бы отдаленно почувствовать очарование, которое являла взорам г-жа Сван в простой сиреневой наколке или в маленькой шляпе с одним только, вертикально прикрепленным спереди цветком ириса?

Если бы я попросил г-жу Сван воссоздать для меня элементы воспоминания, связанного с давно уже канувшим в вечность годом, с датой, относящейся к невозвратной для меня эпохе, – элементы того желания, что само стало столь же недоступным, как и наслаждение, к которому оно некогда тщетно стремилось, – то она ответила бы мне из какого-либо замка, что она возвратится в Париж только в феврале, когда хризантемы уже отцветут.

Увы! На Аллее акаций – Миртовой аллее – я действительно увидел некоторых из них, ставших совсем старухами, представлявших собой лишь страшные тени того, чем они были некогда, – блуждавшие, с отчаянием искавшие неизвестно чего среди Вергилиевых боскетов. Они давно уже разбежались, а я все тщетно вопрошал покинутые дорожки. Солнце спряталось за тучей. Природа вновь брала власть над Лесом, и из него исчезли всякие следы представления, что это Елисейский Сад Женщин; над игрушечной мельницей видно было настоящее серое небо; по Большому озеру шла рябь от ветра, как по настоящему озеру; большие птицы быстро проносились по Булонскому лесу, словно по настоящему лесу, и, испуская пронзительные крики, садились одна за другой на развесистые дубы, друидические венки которых и додонское величие, казалось, требовали, чтобы этот утративший свое назначение лес был пустынным и безлюдным, и помогли мне лучше уяснить всю внутреннюю противоречивость попыток искать в реальном мире воплощения картин, сохраненных памятью, ибо реальность всегда лишена будет очарования, свойственного образам памяти именно потому, что эти образы не могут быть чувственно восприняты. Реальность, которую я знал, больше не существовала. Достаточно было г-же Сван появиться в другом наряде и в неурочный час, и вся аллея стала бы другой.

Каждое из них есть лишь тоненький ломтик, вырезанный из смежных впечатлений, составлявших нашу тогдашнюю жизнь; определенное воспоминание есть лишь сожаление об определенном мгновении; и дома, дороги, аллеи столь же мимолетны, увы, как и годы.

Перевод А. Франковского.

Пьер Огюст Ренуар. Пон-Неф. Национальная галерея искусства, Вашингтон, 1972 г.

Морис Утрилло. Нотр-Дам. Музей Оранжери, Париж, 1909 г.

Этьен Моро-Нелатон. Париж у Нотр-Дам. Государственная галерея, Штутгарт, 1898 г.

Леон Огюстен Лермитт. Продуктовый рынок Ле-Аль. Малый дворец (Пти-Пале), Париж, 1895 г.

Гюстав Кайботт. Дождливый день в Батиньольском квартале. Институт искусств, Чикаго, 1877 г.

Гюстав Кайботт. Балкон на бульваре Осман. Музей Тиссена-Борнемисы, Мадрид, 1880 г.

Жан Беро. Велосипедное шале в Булонском лесу. Музей Карнавале, Париж, 1900 г.

Перевод под редакцией К. Локса (1928).

Своеобразное (лат.). – Прим. В. Гюго.

Игра слов, означающая: «Стена, обносящая Париж, вызывает ропот Парижа».

Гражданская верность правителям, изредка прерываемая восстаниями, породила многие привилегии (лат.).

С грустью и с негодованием слышали мы, что хотят увеличить, перекроить, переделать, т. е. собственно, уничтожить, этот чудный дворец. У зодчих нашего времени слишком тяжелая рука, чтобы касаться такого нежного произведения эпохи Возрождения. Но будем надеяться, что этого не решатся сделать. Разрушение Тюильри было бы в наши дни не только грубым варварством, от которого мог бы покраснеть даже вандал, но прямо актом измены. Ведь Тюильри является не просто шедевром искусства шестнадцатого века, а страницею истории девятнадцатого столетия. Этот дворец принадлежит уже не королю, а народу. Оставим его таким, какой он есть. Наша революция сделала на нем две отметины: один его фасад пробит ядрами 10 августа, другой – 29 июля. Он священен. (Примеч. В. Гюго к пятому изданию, Париж, 7 апреля 1841 г.)

Перевод был опубликован в 1873 году в журнале «Дѣло».

Перевод А. Франковского.