Как я стал анархистом. (Записки жандарма) - Эдмон Арокур
Он обитал обыкновенно в Героне, городе где он родился лет сорок тому назад... Туда то он и повез меня сначала... Я охотно последовал за ним, готовый исполнять все его капризы и в тоже время незаметно подчинять его себе и своей воле.
К моему удивлению, жилище его оказалось прекрасным старинным домом, унаследованным им от предков. Это был род рыцарского замка или скорее даже род древнего монастыря; по крайней мере таковым рисовался он, одинокий и величавый, на самом краю города... За пристройками расстилался запущенный парк с заросшими травою дорожками и заглохшими клумбами, и он поправился мне именно вследствие своей запущенности и пустынности; ибо теперь я смотрел на все и на вся исключительно с точки зрения моей мести, исключительно как на способы и источники которыми я или могу, или не могу для нее пользоваться...
Жилище Бласкэса в этом отношении обещало много.
Сам он жил замкнуто, отшельником, с старою служанкою, полуглухой и идиоткой. Город он посещал редко, из дому он почти не выходил, проводя большую часть дня в подвалах, которыми гордился, считая их неприступным убежищем.
Он повел меня вниз...
Вообразите себе анфиладу пещер, целый подземный город, расстилавшийся лабиринтом сообщающихся между собою комнат, своды покрытые трещинами, массивные колонны поддерживающие их, готические арки, проходя под которыми, попадаешь из одной залы в другую, массивные дубовые двери украшенные орнаментом железных засовов... Сотни нитевидных оконечностей корней, пробиваясь между камнями, свисали подобно змейкам с потолка, облизывая наши щеки своими маленькими, холодными язычками.
— «Ты видишь», указывая на них смеялся Бласкэс, — «мы находимся под садом; корни пытаются достигнуть снова почвы; они рвутся к ней... Не правда ли жалко их, эти бедные корни»...
— «Да, да, конечно»...
В затхлой темноте подземелья воздух казался особенно тяжел, пламя наших фонарей тускло мерцали в нем, массивные глыбы словно гнили в стенах.
Диэго радовался моему изумлению: оно льстило ему.
— «Любопытно?»
— «Да, да, замечательно! Попадись кто раз сюда пленником — ему не вырваться больше отсюда.»
— «О, без сомнения.. Только ты не видел еще самого интересного, — так сказать здешней диковинки»...
— «Ну?»
— «Да, да... Мою лабораторию... Пойдем я покажу тебе ее»...
Завизжали ключи в замысловатых замках и запорах тяжелой массивной двери... Сердце мое почему то сжалось вдруг каким то радостным предчувствием...
— «Вот это — передняя, так сказать, преддверие, чистилище», улыбнулся он. «Я устроил это чтобы быть более изолированным, чтобы быть дальше от света и людей, чтобы никто не мог случайно проникнуть сюда и помешать моей работе».
— «Так, так, понимаю»...
— «Осторожней... здесь скользко... Отсчитай восемь ступенек»...
Склеп куда мы спустились был шириною всего в шесть метров... В стене прямо против лестницы виднелась новая тяжелая дверь... Когда Бласкэс открыл ее, глазам нашим неожиданно предстала громадная комната...
— «Вот оно мое логовище»...
На полках сверкал и отсвечивал блеском металла и стекла целый арсенал орудий алхимика... Три стола загроможденные инструментами, колбами и ретортами, две табуретки, два стула, и складная парусиновая койка — составляли все убранство и обмеблировку «логовища»; куча всякого хлама, брошюр; обрывков газет, воззваний, листков и прокламаций валялись по всем углам... В полу выложенном темными гранитными плитами зияло отверстие широкой отдушины, в сводчатом потолке чернело такое же, род вытяжной трубы для возобновления воздуха...
Он обращал внимание мое и на другие достоинства этого места, на неприступность этого убежища, на мертвую тишину окружающую его и царящую в нем, на его отдаленность от города от живых людей и их пересудов и толков...
Я еле слушал его, сразу же почуяв все выгоды которые я как бы старался мысленно использовать заранее...
Сердце мое билось сильно и «нечто» громко и отчетливо выбивало во мне:
«Ты приведешь его сюда! ты приведешь его сюда»...
Я жадно вдыхал в себя этот теплый воздух подземелья... Расплывчатый образ моей мести начинал словно материализоваться в нем, принимать определенные формы, обрисовываться точными контурами.
Бласкэс все еще продолжал говорить, и объяснять, и рассказывать... Его болтовня подобно журчанию ручейка убаюкивала меня, не мешая моим думам однако...
Сказав что то он вдруг засмеялся — засмеялся и я.
Он заглядывать мне в глаза, хлопал меня по плечу своею большою тяжелою рукою и вскрикивал резко и отрывисто:
— «Ну? как? недурно? а? Вот где можно кричать... Кричать не боясь быть услышанным... Кричать до последнего своего издыхания... Послушайте-ка... О-о-о-о!» вдруг зарычал он.
Он орал и звук его голоса, заглушенный мрачным подземельем, мягкой, гармоничной мелодией отдавался в моем сердце...
— «Кричи сколько влезет — никто не придет!.. Недурна выдумка этих монахов и сюзеренов ютившихся здесь до нас... Здесь, именно здесь, они мучили, здесь они издевались вдосталь над пролетариатом человечества, страдающего в оковах и цепях своего рабства»...
— „Да да... издевались“, машинально повторил я...
— „Но пробил час!“ вдохновенно и торжественно произнес он. „Темницы былой и свергнутой тирании стали сегодня мирными прибежищими и приютами где зреют и назревают социальные реванши.
Смотри: зерна хранятся и покоятся в самой утробе земли... Разве это не знаменательный символ“?
И правым движением он протянул свою руку по направлению к металлическим оболочкам предназначенным стать когда нибудь бомбами... Я как бы фактически осязал их своими взглядами, я мысленно ласкал их и уста мои беззвучно произносили слова благодарности судьбе приведшей меня сюда.
— „Ты напоминаешь мне теперь видом своим человека ласкающего лошадь перед тем как пустить ее вскачь“.
— „Да, да... вскачь“, снова машинально повторил я.
— „Повидимому, брат, тебе все это здорово нравится и по душе“, рассмеялся он...
— „О, да... Я чувствую даже непреодолимое желание...“
— „Чего?“
— „Тебя обнять...“
И в то время как я сжимал его судорожно в своих объятиях, мне казалось что я ввожусь объятьями этими во владение и его замком, и его подвалами, склепами и пещерами...
Внезапно родившаяся мысль выплывала мало по малу из сферы утопических мечтаний и определялась все более и более положительно, по мере того как глаз мой открывая и в окружавшей меня обстановке все новые и новые подробности...
Мое нервное, лихорадочное состояние было таково в эти минуты, что я не имел возможности даже удержаться от того чтобы не задать ему вопроса, вопроса которого до сих пор я всегда избегал.
— „Известен ли ему этот уголок? Я говорю про товарища... в Барселоне... которого я спас...
— „Кому, Эмилю?“
— „Право не