Как я стал анархистом. (Записки жандарма) - Эдмон Арокур
— „Высуньте больше конец шарфа... на один сантиметр... так... Теперь самая опасная минута... Внимание...“
Смело направляюсь к группе муниципальных офицеров., он, конечно, за мною... Проходя, кланяюсь им, он следует моему примеру... Нам отвечают... Обмен любезностей между полицейскими и преступником, которого они в данную минуту ищут... Я бы охотно посмеялся над этим, если бы не был слишком разбит и расстроен... Удастся ли план мой? Не явится ли неожиданно какое-либо препятствие? А оно возможно и тогда провал обеспечен. Стоит только кому нибудь одному обратить на него внимание, задать ему какой нибудь вопрос, удивиться при виде агента, которого до сих пор еще нигде не встречал и... Что тогда? Его у меня отнимают, его у меня берут, и он ускользает от моей мести. Я боюсь и трушу в течение этих долгих минут столько же, сколько и он сам, если даже не больше.
Мы врезываемся прямо в ряды войск. Унтеру я бросаю пароль, беру врага своего за плечо и проталкиваю перед собою через цепь; пока унтер еще размышляет, мы уже вне ее.
На счастье — фиакр... Открываю дверцы и показывая кучеру жетон агента, говорю ему, еле сдерживая свое волнение: „Через пять минут, не больше, вы доставите меня сюда обратно“.
Даю адрес и мы катим...
Итак, вот она, эта так внезапно явившаяся мечта — уже осуществленной! Я рядом с ним, мы вместе, и я держу его, наконец. Он мой! Он принадлежит мне! Он принадлежит им. Он не ускользнет теперь от нас! Его не отымут у нас! Он умрет, но как длительна будет моя месть, и какою ужасною должна быть для него эта смерть!
Я смотрю ему прямо в глаза и лицо мое верно выражает дикую радость.
— „Ну что, вы все еще сомневаетесь, все еще не верите мне?“
— «Ты — брат?»
Я и забыл совершенно о том, что они между собою говорят друг-другу ты, а не вы.
— «Каких же еще доказательств нужно тебе, чтобы считать меня таковым? Подумай только о том, чем рискую я, спасая тебя оттуда и пряча у себя... Я — полицейский... Каждый зарабатывает себе свой кусок хлеба как может; это не мешает каждому оставаться при своих убеждениях и взглядах. Ты видел сам какова моя служба и как служу я правительству... Отдай шарф; он мне будет нужен еще..»
Улыбка скользит по его губам и он, отдавая мне шарф, вопрошает с довольством;
— «Ну, как? Хорошую кашу заварил я?»
Он произносит слова с иностранным акцентом; я счел бы его французом, если бы он был более экспансивен.
— «Я ничего не мог увидеть оттуда сверху... Что с королем?»
— «Осечка! Здрав и невредим... Но много убитых, много раненых...»
— „Тем хуже для них... Они то мне нисколько не нужны и меня не интересуют...“
— „О, замолчи... Не повторяй своих слов...“
— „Почему? Неужели я не вправе высказать свое мнение, неужели я не вправе сказать, что мне чихать на всю эту бойню... Ты, кажешься мне, однако, чем то недоволен?“
— «Я?.. Да, пожалуй... Мне досадно, что король... понимаешь... что королю удалося избегнуть твоей закуски...»
— «И это смущает тебя, да?Не горюй... В следующий раз будет удачней...»
— «Ладно... Обсудим как нужно поступить нам теперь... Времени мало... Нужно прийти к какому-либо решению... Я думаю лучше всего будет, если мы сделаем так: я привезу тебя ко мне, запру в свою комнату и вернусь обратно туда... Ты же будешь ждать моего возвращения... Идет?»
— «Ты запрешь меня?»
— «Конечно, я принужден запереть, ибо в мое отсутствие помещение мое всегда заперто... Поэтому сделать именно так необходимо, чтобы не навлечь случайно чьего-либо внимания... Полагаю, что ты можешь кажется мне доверять?»
— «Назови имена наших братьев...»
Я не ожидал подвергнуться какому бы то ни было допросу... Колеблясь, называю я нескольких известных анархистов и пока я морщу себе лоб в поисках имен, ускользающих из моей памяти, я чувствую, что он замечает мою неуверенность, мое смущение... Пытливым взглядом впивается он в мои глаза, словно стараясь проникнуть в самую их глубину, туда, где таятся мысли, туда, где хранятся тайны... Роли наши вдруг сразу меняются. Теперь он уже полицейский, ищейка, а не я... Теперь он уже следит, наблюдает за мною.. Моя уверенность начинает пропадать, я начинаю сомневаться в себе и своих силах, а человек, который во время борьбы вдруг начинает сомневаться в себе, без всякого сомнения, не сможет выйти победителем из нее... Приходилось ли вам когда драться на дуэли? Победителем всегда тот, кто не только страстно желает быть таковым, но который даже и не сомневается в том, что он именно им будет... Двадцать секунд, десять секунд, две секунды смущения, ослабления воли достаточны, чтобы исход борьбы сделать сомнительным... Они явились ко мне незванные, эти проклятые мгновенья смущения — и они чуть было не погубили все... Как буйным порывом вихря оказалися сметенными вдруг все мои труды, все мои ухищрения, все доказательства моей преданности,—все... Все рушилось вследствие мгновения моего колебания, которое пробудило его сомнения... Его рука тянется к карману за револьвером.. Я делаю вид, что не замечаю его движения.
— „Скажи“, — произносит он, — «каким образом ты нашел меня?»
Я делаю над собою неимоверное усилие, овладеваю снова собою и перехожу опять в наступление...
Я смотрю ему прямо в глаза и отчеканиваю:
— „С сегодняшнего утра — все мне было известно.“
Мне так нужно, так страстно хочется, чтобы он поверил этим словам, — что он им верит.
И тотчас же, чтобы не испортить их впечатления, чтобы не отвлечь его внимание на что либо другое, я продолжаю:
— „Как часто мечтал я о таком покушении... Какая мощь... Но я, жалкий мечтатель-теоретик умел только создавать проекты, ты же сумел на деле, практически, выполнить один из них... Не твоя вина, конечно, что он не удался...“
Улыбка скользит по его губам... Он снова мой. Все, что угодно можно сделать из этих людей, льстя только их самолюбию, — все, что угодно! Льстите умело