Как я стал анархистом. (Записки жандарма) - Эдмон Арокур
— «Да, да, дружище», — продолжаю я, усмехаясь, — «не всякий сможет на это решиться... Тут нужна храбрость, безумная храбрость, решительность, отвага и все это в таком количестве, каким все прочие не обладают... Ловко задумано, — ловко и выполнено...»
Он скромно пожимает свои губы... Чтобы сделать небрежный жест рукою, он выпускает револьвер, который сжимал, повидимому, до этой минуты в кармане.
Польстим же еще, польстим еще его чванливость.
— «Ловко, что и говорить... Только, видишь ли, во всем этом есть нечто, что я плохо понимаю... т. е. не то, что не понимаю, а просто не могу себе точно уяснить, — что была за причина, что ты так медлил покинуть этот дом? Откровенно сказать тебе, — я не надеялся тебя еще встретить потом там...»
— «Дело в том... Когда я захлопнул ставню... Впрочем нужно сказать тебе, что я просто умирал от жажды... Тогда...»
Следует целая история, — длинная, запутанная, которую я еле слушаю... Он врет и довольно неуклюже. В действительности он просто струсил, но не хочет в этом сознаться и потому и старается придумать какие либо приличные объяснения и оправдания... Пока он ищет эти лазейки, он забывает остерегаться: тревога промчалась! Я засыпаю его вопросами, — он защищается, горячится... Видя мою улыбку, он тревожится даже, на этот раз не за себя уже лично, а за то, чтобы ничто не могло поколебать его достоинства, ничто не могло бы столкнуть его с пьедестала, на который я втащил его. своими похвалами.
— «Чему ты смеешься?»
— «Так... Не совсем складно, что то... Ставня... Жажда... Мне кажется... Впрочем не стоит говорить...»
— «Нет, нет... Скажи... Что тебе кажется?»
— «Мне кажется, что у тебя, когда ты бросил ее, просто душа в пятки удрала от страха...»
— «У меня?»
— «Чего ты стесняешься... Я смотрю здраво на вещи...»
Он краснеет... От стыда или от гнева? Он совсем забывает о необходимости заботиться о своей безопасности; все его я, все усилия его концентрируются на том, чтобы выдержать роль, «соблюсти фигуру», чтобы доказать, что страху он недоступен... Толкуй! Ты, просто, боялся, ты просто, вследствие трусости не осмелился выползть оттуда... Толкуй! Ты не выходил боясь моей мести... Да, да, ты знал, ты должен был чувствовать, что явится мститель... Они там, они ждут меня, истекшие кровью... Так ты не боишься? Тебе неизвестно чувство страха? Постой дружище, постой, тебе придется скоро познать его...»
Но вот мы и доехали...
— «Здесь!.. Не торопитесь... Я выйду первым и распахну дверь... Постарайся проскользнуть в нее побыстрее и незаметней...»
Я выскакиваю из каретки, открываю дверь и, оглянувшись по сторонам, подаю ему знак кивком головы.
— «Так... Живо... Два этажа...»
Захлопываю дверь и нагоняю его... Наконец то!.. Он у меня, в моем помещении, в моей комнате... Я готов крикнуть громко от радости, но голос мой звучит нежно и кротко...
— «Ну, старина, располагайся... Я покидаю тебя, — ты понимаешь, мне нужно вернуться и быть там... Помни, что ты «у себя»: кури, читай, валяйся, но не показывайся в окнах... Вечерком мы оба взвесим все дельце и обмозгуем дальнейшее...»
— «Ты думаешь меня запереть?»
— «Всенепременно... Вопервых, как я уже сказал тебе, такова моя привычка и не следует поэтому навлекать внимание соседей, нарушая ее... а во-вторых...»
Говорю я довольно долго и, повидимому, довольно убедительно. Оп пожимает плечами, медленно прохаживаясь по комнате, подходит к камину и берет вдруг в руки стоящую на нем фотографическую карточку, изображающую Хуаниту и Кармен.
— «О, нет! Никогда!»
Я бросаюсь к нему и грубым, резким движением вырываю из рук его оправленную в изящную кожаную рамку карточку... Он делает шаг назад, и вот мы снова стоим лицом к лицу, словно готовясь схватиться... Вероятно я бледен, страшно бледен... Я чувствую это... Мне во второй раз уже сегодня удается опять укротить, побороть себя...
— «Прости меня, но... Я очень ревнив...»
— «Однако... Не нужно быть грубым при этом... А все-таки, могу сказать, что она прехорошенькая...»
— «Замолчи... Ты не можешь даже понять, что... Они мертвы, понимаешь... Их больше нет, они не существуют.. Я объясню это тебе потом, когда вернуся... Это длинный рассказ, но я уверен, что он заинтересует тебя...»
— «Посмотрим», — небрежно роняет он.
И я, чтобы не оставить их одних в этой комнате, с глазу на глаз с их убийцей, прячу карточку себе на грудь... Я унесу их, а вечером мы вернемся домой все втроем...
— «Итак, до вечера...»
— «Ты все еще не покидаешь мысли меня запереть снаружи?->
— «Если это тебе так неприятно, могу этого не делать... Вот ключ, я оставлю его, но умоляю тебя, не будь безрассуден, не лезь на верную гибель и не выходи отсюда, где ты в полной безопасности... До свиданья... До вечера...»
Оставленный мною ключ рассеивает повидимому его последние сомнения: ему неизвестно, конечно, что дверь моя снабжена еще секретным запором... Прежде, чем он заметил бы это, я уже выскакиваю на площадку и запираю его в западню.
Я возвращаюсь к ним, чтобы проститься с ними и над трупами их произнести обет мести...
Перо голубое, перо цвета майского неба, найду ли я тебя теперь?..
Я сокращу рассказ об этих ужасных, проведенных с ними в последний раз часов... Мне удалось найти голову Кармен... не всю, только часть ее, которую я узнал по серьгам.. Своими руками я опустил останки матери и дочери в доставленные туда на место гробы...
Спускалася уже ночь, тихая летняя ночь когда я мог вернуться к себе... Голубое перо, было со мною...
Отпираю оба замка, вхожу: все тихо... Откуда то рвется волна свежего воздуха... Бросаюся в комнаты — открытое настежь окно...
— «Удрал»!..
С подоконника свисают до земли разорванные на полосы и связанные вместе простыни.
— «Удрал!»
Через решетку садика соседнего дома он достиг переулка и скрылся, исчез, испарился в безвестной ночи...
О, мое бешенство! о, моя глупость!
Я сам виноват: я сознаю свои ошибки благодаря которым месть ускользает теперь из моих рук...
Но нет... Не унывай! Не падай духом Харгвина! Я еще могу исправить все, могу искупить свои ошибки, какой бы ценою это ни было. Я снова найду его!..
— «Клянусь дорогие мои что я возвращу его вам!»
Перед